Базилика
Шрифт:
Когда зазвучала третья или четвертая композиция, Треди встал, прошелся в такт музыке и щелкнул пальцами над головой. Он наклонился к музыкантам и заговорил с женщиной с маракасами. Я не слышал, о чем они говорили, но прочитал по его губам: два слова на испанском.
— Bailamos, linda, [97] — пригласил папа. Надо быть латиноамериканцем, чтобы понять страстность и интимность выражения. Пресс-бюро Ватикана корректно сообщило, что папа сказал: «Не желаете ли вы потанцевать, сеньора?»
97
Потанцуем,
В одно мгновение на лице женщины отразилась вся палитра эмоций: удивление, шок, восторг одновременно с широкой улыбкой неподдельной радости.
Его святейшество папа Пий XIII невинно прошелся в танце по сцене, держа женщину на расстоянии вытянутой руки. Это был старомодный, братско-сестринский вариант танца, короткий, не сливавшийся полностью с пульсацией ритма, но весьма экспрессивный.
Столпотворение.
Все вскочили на ноги. Одобрительные аплодисменты молодых людей волна за волной накрывали танцующего папу. Танец папы станет хитом в теленовостях и появится на первых полосах всех газет. Пребывая в ликующем состоянии после этой встречи, я решил ехать домой вместе с репортерами: это веселее, чем с ватиканской тусовкой, с которой я ездил все время.
— Вот это шоумен, Пол. Какая реклама веры!
Тилли пребывала на вершине восторга. Но Тилли — репортер, как всегда, боролась с Тилли — ревностной католичкой. Она спросила уже серьезнее:
— Думаешь, это «домашняя заготовка»?
— А вдруг он знает Кармен Де Лама, женщину, с которой танцевал?
— Уверена, раньше он никогда ее не видел. И все-таки она — кто?
— О, Кармен из Панамы; в Неаполе ведет семинар для будущих врачей на медицинском факультете. Как выяснилось, она очень религиозная мать четверых детей, а также, возможно, лучший детский хирург во всей Латинской Америке.
Может, он действительно ее знал.
Это было радостное возвращение домой, я даже не думал, что может существовать другое мнение о танце папы, пока мы не приехали в Рим и я не столкнулся с Марией, выходившей из второго автобуса с прессой. Ее волосы спутались, плечи поникли, а взгляд прекрасных глаз был пуст.
Я спросил:
— Вы попали под дождь, linda?
— Мне плохо, сердце болит.
— Расскажи дяде Полу.
Она едва сдерживала слезы.
— Папы не танцуют, Пол. Настоящие папы никогда не танцуют.
Я сказал ей что-то утешительное. Я не разделял ее мнения, но мог понять. Сам я пребывал в приподнятом настроении. Рука, правда, чертовски болела. Если бы мне удалось снова увидеть того, кто меня ранил, я бы его узнал. Сидя в автобусе, я вдруг понял, куда отправлюсь искать его, прежде чем он найдет меня.
ГЛАВА 20
По возвращении домой у меня не оказалось времени на размышления об угрозах или танцующих папах. В колледже святого Дамиана назревал кризис, уладить который мог только отважный брат Пол. Так сказал мне отец ректор, пребывавший в хмуром одиночестве, когда
— Конечно, подобное происходило и раньше, этого следовало ожидать. Но сегодняшний случай, скажем так, вопиющий. Вот — признание, — сказал ректор, сидя за темным деревянным столом, из-за которого он наводил ужас на поколения будущих священников. Сложив домиком ухоженные пальцы, он сухо изложил детали преступления. В общежитии колледжа святого Дамиана существовала тщательно разработанная система консультаций для семинаристов, и он знал, что я в курсе. Мы оба также знали, что в конце семестра ректор уходит на пенсию. Он хотел уйти достойно, но тихо.
— Что именно вы хотите, чтобы я сделал, отец ректор?
— Я хочу, чтобы вы решили эту проблему, брат Пол. Уладили бы это. Вы должны знать как. Я… подобные вещи…
Есть определенная правда жизни даже в Ватикане, и часть ее заключается в том, что вы можете помещать молодых людей, призванных быть священниками, в самое идеальное окружение, можете посылать их учиться на целый день, молиться за них всю ночь, изнурять их наставлениями и физическими упражнениями, но вы не избавите их от сексуального желания. Я хотел было сказать отцу ректору, что иногда даже папа просыпается с возбужденным пенисом, но не стал этого делать. Потому что, если он поперхнется своей вставной челюстью, то можете не сомневаться, как не сомневаетесь в том, что в церквах есть свечи, что именно брату «Уладь-это» придется возвращать старого козла к жизни.
Первое, что я сделал, это смыл дорожную пыль, для чего потребовалось раздобыть целлофановые мешки и обернуть повязку на руке, чтобы я, ай-ай, ее не намочил. Вы когда-нибудь пытались найти целлофановые мешки в Риме воскресным вечером в доме, где живут семинаристы? Все это не прибавило мне желания заниматься тем, чем я был вынужден заняться, а именно — пойти к семинаристу по имени Петр Муэсен, флегматичному датчанину (так я думал) со второго курса факультета теологии.
Это был высокий, худой молодой человек с остро выступавшим кадыком и самыми лучшими мозгами в этом учебном заведении. Когда я вошел, он съежился.
— Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил, — сказал он из дальнего угла маленькой комнаты, сидя, склонив голову к коленям, на аккуратно застеленной кровати.
— Я брат, а не священник, Петр. И пришел сюда не для того, чтобы говорить с тобой о грехах, а для того, чтобы просить тебя об одолжении.
— Простите, брат. Я думал, отец ректор…
Он осторожно прощупывал почву.
— Просить меня об одолжении? Разве вы не разговаривали с отцом ректором?
— Да, я разговаривал с ним, Петр. Он рассказал мне, что ты питаешь плотские чувства к одному из наших студентов.
— Правда, брат Пол. Это Огастус, — сказал он, назвав темноволосого, хорошего телосложения студента-первокурсника из Австрии, у которого было больше мускулов, чем мозгов. — Огу красивый. Мне хочется его трогать.
— Огастус знает, что он тебе небезразличен? Ты его, гм, трогал?
— Нет, конечно, нет. Мне так стыдно. Ох уж мне этот ректор-шмектор.