Беглый
Шрифт:
— «Ладно. Убедил. Только так — двадцать минут, потом душ, потом обратно в койку. И чтоб гантели не сваливал — они у нас из тех времён, когда ещё сам Фрунзе качался!»
Я обрадовался, шагнул было к выходу — но она добавила, уже почти шепотом:
— «А если совсем крышу сорвёт — зови. Я знаю пару способов, как выровнять твоё внутреннее давление без штанги. Но это уже по особой договорённости.»
Я замер, глотнул воздух.
— «Эм… вы сейчас… шутите?»
Инна Ивановна прошла мимо, слегка коснувшись
— «Иди уже, спортсмен. Пока не поздно.»
Каптерка встретила меня холодным железом и обветшалым деревянным полом. Я схватил гантели и начал приседать — не только телом, но и волей. Каждое повторение выбивало из меня жар, мысли, мечты о белом халате.
«Друг…»
— «Да?»
— «Плоть взята под контроль. Но я чувствую, что не надолго.»
Глава 4
Я вымотался — до звона в ушах, до мурашек в позвоночнике. Тело гудело, как отглаженный бронепоезд. Мозг, казалось, проветрился.
И тут дверь каптерки скрипнула. На фоне тусклой лампы силуэт — аккуратная фигура в халате, волосы — вдвое заколотые шпилькой, на груди — аккуратный кармашек с ручкой и чашка в руке. Из чашки валил пар.
— «А я вот думаю — всё-таки зашёл ты не просто так ко мне сегодня, ефрейтор. Гляди-ка, потный, пылающий, глаза бешеные…»
Я замер, как олень перед фарами.
— «Я… тренировался… Плоть… подавлял…»
Она подошла ближе, поставила чашку на лавку рядом со мной. Присела, поправила подол халата — как-то уж подозрительно близко. В глазах плясал огонёк, не медицинский.
— «Чай с мятой. Успокаивает нервы и мужскую резкость. Но если хочешь — могу сделать сбор „от желания и до греха“. Есть такой у бабушки в Гродно. Говорят, только уши краснеют, всё остальное — спокойно».
Я фыркнул, но смеяться не стал — энергия была на нуле, а мозг орал: «опасная женщина!»
— «Знаешь, Константин Витальевич… Ты когда штангу тянешь, у тебя лицо как у космонавта. Или у поэта перед первым поцелуем. Мне, старой тётке, такого не хватает.»
Я на автомате:
— «Вы не старая, Инна Ивановна. Вы как хорошая боевая машина — ухоженная, заводская комплектация, а по бронированию — даже лейтенант не пробьёт.»
Она засмеялась. Так — по-настоящему. Смеялась — и краснела. Грудь под халатом приподнималась — так, что я опять вспомнил, почему вообще сюда пришёл.
— «Смотри, ефрейтор… А то дожмёшься. Я тебе и простыни сошью, и… запасную пижаму.»
Я потянулся к чаю. Она положила ладонь на мою — тёплую, уверенную, с аккуратным маникюром и женской прямотой.
— «Но не сегодня, герой. Отдохни. Плоть под контролем — но душу не замори. Женщины — они как калорийная еда: вовремя и в меру — на пользу. А если враз — ой, не вынесешь.»
И ушла. Я пил ее чай. Потом
— «Я не вывезу ещё один визит. У тебя там нет кнопки самоблокировки инстинктов?»
— «Есть. Но у тебя она отключена — ручной режим. Наслаждайся, органика.»
Я лежал на жёсткой койке с крахмальной простынёй и смотрел в потолок, где ползала тень от ветки за окном. Остальные спят или делают вид. В углу храпел сержант из артиллерии, вроде нормальный парень, но с голосом, как у волка с простудой.
А я — не спал. Не мог. Плоть — вроде под контролем. А вот воображение — как бешеный конь после мешка сахара.
Инна Ивановна… Чёрт, она ведь не просто красивая — она опасная. Как мина под снегом. Вроде проходишь мимо — а сердце уже дрожит, и шаг в сторону может закончиться взрывом гормонального фейерверка.
Женщина в белом халате — это ж не просто женщина. Это как спецназовец под прикрытием. Она знает, где тебе больно, как у тебя пульс, и в каком месте простыня сбилась под спиной. Она может одной фразой уложить тебя, а может — одним взглядом воскресить.
И у неё, между прочим, доступ к твоей истории болезни.
— «Друг…» — шепнул я в темноту.
— «Да, медик-инженер второго ранга?»
— «Ты можешь заблокировать мысли… ну, вот такие?»
— «Технически — могу. Но с какой стати? Это твой гормональный апгрейд. Не лишай себя радости быть человеком.»
Я вздохнул. Человеком… ага. Где-нибудь в Свободных Мирах кто-то наверняка сейчас ведёт протокол миссии. А тут я — представитель разумной космической цивилизации, мечтаю о тёплой груди в белом халате и паре пельменей на ночь.
— «Докладываю: тело адаптировано, нейронные связи стабильны, либидо — на пределе, срочно требуется… женское одобрение.»
Смешно? А ведь так и есть. И чем больше я пытался не думать об Инне Ивановне — тем чётче я её видел. Как поправляет халат. Как смотрит исподлобья. Как хмыкает — «Смотри, ефрейтор… дожмёшься».
Я зарылся лицом в подушку. Вскипела мысль: «Надо с утра попросить дежурство в прачечной. Или в пищеблоке. Куда угодно. Только подальше от… ее белого халата.»
Но где-то глубоко внутри, в моих искалеченных галактическим одиночеством мозгах, уже полыхал один короткий сигнал:
Инна Ивановна — это опасность.
Инна Ивановна — это цель.
Инна Ивановна — это… мать его, может быть, даже любовь.
Я вышел из палаты — постоял у окна, посмотрел, как в темноте бликует мокрый асфальт.
Пахло йодом, марганцовкой и тонким — совсем не больничным — запахом кофе.
На посту дежурной медсестры сидела Инна Ивановна. Свет от лампы делал её лицо мягче, волосы подсвечивал янтарём, а белый халат казался почти вечерним платьем.