Беглый
Шрифт:
Я удивился.
— А вы что тут?..
— Доброй ночи, ефрейтор, — она подняла глаза. — Дежурю.
— Дежурите?
— Ну да. А что, думаешь, я только каптёркой заведую? — иронично прищурилась.
— Не, ну… просто обычно на посту кто-то из совсем «профильных». А вы вроде…
Она отложила журнал.
— Вообще-то, у меня за плечами четыре курса Пироговки. Первый Московский.
Я присвистнул.
— Так это почти диплом…
— Почти.
— А почему ушли?
— Мама.
Она
— У неё рассеянный склероз. Тяжёлая форма. Тогда, в 79-м, начала падать, потом — отказали ноги. Врачи сказали: «прогрессирует». Я перевелась, приехала сюда. Смотрю за ней.
— Вы одна?
— Только мы с ней. Отец умер в семьдесят третьем. И тут — жильё маме дали, перевелась, устроилась в госпиталь.
Она устало улыбнулась.
— А ночные беру, потому что ночные и выходные — тридцать процентов надбавки. А это — лекарства, сиделка иногда.
— А вы сами-то когда отдыхаете?
Она усмехнулась.
— Когда мужики не смотрят на меня, как ты сейчас. Вот тогда и отдыхаю.
— Как я сейчас?.. — удивился я.
— С интересом. С надеждой. И с уважением. Это редкая комбинация, ефрейтор.
Я чуть не покраснел.
— А что с мамой… может быть… я кое с чем работал. Иногда помогает при нейродегенеративных процессах…
Инна подняла на меня глаза.
— Не начинай. Я уже всё слышала — и от профессоров, и от знахарок, и от шарлатанов. Если ты не знаешь, что такое потеря связи с телом у живого человека, то лучше и не пробуй.
— Я знаю. — сказал я тихо.
Она внимательно посмотрела. Очень внимательно.
Потом сказала:
— Может, и знаешь… Ладно. Если не соврал — сам всё поймёшь. Не завтра, не через неделю. Но я буду ждать.
— Что?
— Убедительности. Не слов — а действий.
Я кивнул.
Пауза повисла, как зонтик на крючке.
— Тогда, может, я пока чашку чая? — предложил я. — У меня в тумбочке хороший, китайский.
— Давай, ефрейтор. Только без сахара. И — без посягательств на личное пространство, ясно?
— Я — только по заявке, — сказал я, приподняв руки в комическом «мир-дружба».
Она улыбнулась. А я понял — это была не просто смена в госпитале. Это была та самая смена, после которой в жизни всё меняется.
Инна Ивановна аккуратно вылила чай в эмалированную кружку, ловко прижав сеточку к стенке ложечкой.
Я смотрел на её пальцы — аккуратные, с короткими ногтями. Такие пальцы, которые умеют и ласку дарить, и судьбу переплести.
Только я собрался это сказать — как дверь распахнулась как от взрыва.
— Инна! Ты тут?!!
Влетела запыхавшаяся медсестра в теплой безрукавке поверх белого халата.
— Что случилось?! — поднялась
— Во второй операционной электронож отказал! А у нас — осколочное в бедро, вена разорвана, зашиваем вручную, но кровит! Хирург орёт! Никого из инженерии не дозвониться!
— И что ты ко мне? — ахнула Инна.
— Да хоть к дьяволу! Хоть сам Господь Бог пусть чинит, но режем живого человека вживую!
Я отставил кружку.
— Электронож какой модели?
— Не знаю! Старый, зелёный такой, с латунными ручками!
Обе повернулись ко мне.
— Ты что сможешь?
— Надо попробовать.
Инна прищурилась.
— Ты точно сможешь?
— А есть варианты?
Парень в зелёном халате, с лицом как после суток в окопе, склонился над кровоточащей раной.
— Да где там этот чёртов инженер?! — орал он, удерживая зажим на вене.
— Профессор! Вот! — крикнула медсестра. — Нашла спеца!
— Чего стоишь, одевай стерильное и вперед!
Я не ответил. Хирургическая сестра быстро помогла одеть стерильный халат, перчатки и высокие бахилы. Подошёл к аппарату. Зелёный ящик на колёсиках, кнопка «режим», рычаг переключения мощности.
На корпусе — шильдик: «Электронож хирургический ВЭН-01. Год выпуска: 1977.» Там либо контакты прогорели на педали, либо высоковольтная плата залипла от перегрева.
— Есть отвёртка?
— Только скальпель!
— Подойдёт.
Я быстро вскрыл заднюю крышку.
Пыль. Горелый запах. Как и ожидалось — окисленный контакт на силовом реле. Влажность дала окисел на плату.
— Где вата? И спирт?
— Вот!
— Надави на вену жёстче, сейчас будет! — крикнул я врачу, вычищая плату ваткой, затем поддел ногтем окислы и замкнул контакт.
Писк. Щелчок.
Педаль — и слабая, но стабильная искра.
— Есть контакт.
— Включай! — заорал хирург.
Через минуту в ране пошёл дымок от прижигания сосуда. Кровотечение остановилось. Врач облегчённо вздохнул.
— Спасибо парень! Очень вовремя, выручил.
— Радист-разведчик, — пожал я плечами. — Еще могу крестиком вышивать…
Врачи рассмеялись.
Инна стояла у двери. И смотрела.
Так, как не смотрят на ефрейторов. А только на тех, кто вытаскивает из задницы весь госпиталь в самую чёрную смену.
Я только что вернулся из операционной… И Инна сразу налила мне ещё кружку чая. На подоконнике тускло светила ночная лампа, и чайный пар казался почти сказочным.
Она смотрела на меня долго, без улыбки, но взгляд был какой-то — прозрачный, без тревоги.
— Если бы ты не включил нож… знаешь, сколько крови потерял бы этот мальчик? — тихо сказала она. — Ты, может, всю его весну включил одним щелчком.