Берегиня
Шрифт:
– Да чё там, ё-ма-на, счухарилось-то, Ксюх? Кольцевых на Вышке за очко дёрнули?
– Ты по-человечески говори… – продавила Ксюха сквозь зубы. Лычка зависла.
– А я чё? Я те реально за Каланчу тему двигаю…
– По-человечески говори… – ещё натянутее процедила Ксюха и придвинула к себе кружку.
– Да я ж… конкретно говорю, чё там: зарамсили Скипера, или облом? Чё там Клок?
Ксюха врезала ей кружкой в башку, так что у лычки из глаз искры посыпались.
– Ты по-человечески говори, тварюга! Вы язык человеческий понимаете?! Вы по-человечески говорить можете?! По-человечески
Нели от резкой боли притухла, зажала висок рукой. В башке сильно торкало.
– Поняла, Ксюха.
– Что ты поняла? – осела на место Динамо.
– Я больше не буду, – пробурчала Нели.
– Чего не будешь?
– Говорить … – запнулась лычка, не зная, в какой ход ей метнуться.
– Не говори так, – задрожал голос у Ксюхи, и Нели в конец нить потеряла. Она покосилась на Динку, у той губы тряслись, и глаза на мокром месте блестели, словно у пьяной.
– Не говори так, Неличка, – заскулила она. – Не говори, ты ведь такой же человек! Ты ведь тоже можешь жить по-людски! А не как крысы!..
– Чё я тогда на цепи? – сорвалось с языка Нели.
Глаза у Ксюхи остекленели, она вдруг сползла к ней со стула, схватила за плечи и начала целовать в шею и щёки.
– Прости меня, Нели, мне иначе никак!.. Ты хорошая, ты даже лучше меня! Я бы за тебя сама цепь надела – правда-правда, Неличка! Почему? Да потому что я всё время хочу вам сделать хорошее, а получается… вам от моего добра плохо! Почему вы такие, почему я такая! Почему всё такое!.. Я плохая, Неличка, да? – Ксюша шарила заплаканными глазами по её лицу. Нели совсем прифигела. Она ей тока что кружкой в макитру заехала, так чё ей сказать-то! Динка вообще поехавшая, или... С шизойдами надо бы по-тихому.
Ксюха целовала ей кислотный ожог и невидящий глаз, и в конце концов впилась в губы. Тут лычку как чадью шпарануло. Нели очухалась, и сама запустила руку ей под футболку и взялась тискать грудь. Ксюха слюнявилась дальше и не брыкалась, и Нели сползла со стула, уложила её на пол рядом с собой, смазала пальцы себе об язык, сунула руку под резинку её штанов и заелозила ей по лоханке.
– Щас, Курочка моя, мы тебе подсластим… вот так, пальчиками! – горячо бормотала Нели в зарумянившееся лицо Ксюши. Всего минуточку пощекотались, и Ксюха вцепилась ей в руку, крупно задрыгала задницей. Лычка завращала пальцами ещё чаще и прижимала к себе ласкунью, пока её последние сладкие судороги не затихли.
– Ну чё, шустро ты отстрелялась, – улыбнулась Нели в её умасленные глаза, и крепко поцеловала товарку в засос.
В эту ночь на одной койке с Ксюхой лычка припомнила, как ещё Солохой на Тузах Пташек обласкивала. У всякой Цацы любимая Пташечка есть, кто поближе других, да и новеньких Квочек на блудуаре надо обламывать; нравиться им или не нравится: вспорхнула на Каланчу – большухе рубец шлифуешь. А у Ксюхи душа сама лежала до бабьих ласок, только чтоб нежно, чтоб бережно, и по любви. А у кого из баб душа к любви не лежит? И где ты на Вышке любовь-то надыбаешь?.. Не у бухого загона же, кто на блудуар вдуть заскочил и смотаться. Только от своих, из Гарема, ты любовь и увидишь.
У Ксюхи ни одного пацана не было – зря про неё Скиперские гнилые темы толкали. Не умела она ни черта, как малолетка
Крышак, разозлённый и пьяный, грымзит всю Каланчу, пока пристяжные с нахрапами Цацу не кликнут.
Вот и Нели за одну ночь на хате Шугайской раскрутилась до Цацы – взяла привычную масть, получается. Теперь-то она сечёт, как жить рядом с Ксюхой, теперь-то её из ружья за так не завалят, теперь-то она где надо подстроится, и подмахнёт, и чего надо попросит, и на что надо укажет… теперь-то ошейник с неё слетит – только звякнет!
Может чего и побольше выгорит, ведь она, как не крути, теперь Цаца…
Глава 14 Инкубатор
– На кой ляд ты меня к этому бабью потащил? Мало нам обрыги-жреца бестолкового в Святилище Святовитовом – год пьёт, день коня из стойла выводит – так ещё к гадалкам попёрлись! Это по прихоти волховской я Дружину должен в стенах запереть. Поглядите-ка, дурная кляча через три копья дважды левой ногой ступила! Да на нас Магометане прут с юга, остроги дозорные взяли, Дружинников перерезали; степнякам в ответ надо табуны перебить и их стоянки пожечь! Ан нет, мы в Китеже чешуёй порастаем – ярый конь левым копытом нам беду напророчил в походе!
– Вот потому и пошли к чаровницам. Если они в своей озёрной воде беду не увидят, тогда и Ван позволит собраться в поход, – успокаивал Лют разозлённого Берислава. Двое бывалых Дружинников крупно шагали по мощёной камнем Китежской набережной. Берислав пёр как танк и пыхал злостью, темнобородый Лют поспевал возле него. Мимо них тянулась по берегу кованная серебряная оградка, перед ними над серебряными воротами и густым садом Озёрного Капища высились чешуйчатые маковки храмов и островерхие крыши деревянных домов с рыбицами на коньках.
Над Китежем затих ранний вечер. Медовый свет заката разлился над теремами. Гладь волшебного озера превратилась в золотистую ртуть.
– Прежде таких порядков не было, – гудел Берислав. – Священный конь и знамя Святовитово – Дружиной чтимы. А пророчицы твои Озёрные только бабам указывают в какой год рожать, да к мужикам с советами лезут, где на озере сети ставить! Я самим Ваном избранный воевода, десять раз всякую нечисть по Земле Родной бил, и сейчас слушать буду, что мне курицы в белых платках накудахчут? Позор мне на всю Дружину!
– Сидеть в Китеже, когда Магометане с юга попёрли – вот где позор. Сначала остроги жгут, потом деревни наши жечь будут. Нет, слушай, мы не к простой чаровнице идём. Знаешь, как про неё говорят? Она в своей чаре судьбы людские видит, и хоть раз бы ошиблась! Прибогиня Китежская – не иначе; и, пожалуй, что Прибогиня – получше Святовитого-то коня будет, а?
– Вот уж успокоил: баба лучше коня! – досадовал Берислав на ходу. – Сейчас бы у новой Вановой полюбовницы спрашивать когда воевать! Да если она мне в тазике своём чего не того нагадает, так я ей эту чару на башку нахлобучу, возьму Дружину и в степь уйду, и прав буду, и весь Китеж поддержит!