Берегиня
Шрифт:
– Воевать ты горазд, а чья рука в Китеже чью руку моет – не ведаешь, – невесело закивал Лют. – Ван непокорных не любит, и не сносить тебе головы, коли уйдёшь с Дружиной один, самовольно в поход, да ещё чаровницу обидишь. Лучше знай, что сегодня для Вана Берегинино слово – высший совет. Он в своей чаровнице души не чает и сильно её добивается: и украшения, и Небесное Серебро со всех концов Пустошей шлёт, и что только красивого сыщется – всё в Святилище свозят. Если хорошо себя вести будешь, может она чего доброго тебе в своей чашке намутит, и завтра же в южные степи поскачешь Магометанские бороды брить. Такие нынче порядки.
– Пусть так, – мрачно сказал Берислав. – Коли перед чьей-то бабой ради доброго дела надо унизиться, так я стерплю. Как мне сейчас, а как людям на юге? Время
– Ох и простецкая ты душа, Домовой, – едко оскалился Лют. – Сразу видать: без году неделя как из Голбешников вылупился. Ничего, скоро по Китежски жить научишься.
– Жить по Китежски – это как? – прищурился на него Берислав.
– А так, что не битвы из нас витязей делают, а то, как после битв славу делят.
Они дошли до выкованных из Небесного Серебра ворот. Ещё недавно Макошино Святилище огораживалось, как и все дома в Китеже, простым тесовым забором, но как только здесь поселилась возлюбленная Городничего, так всё Святилище осеребрилось. И ворота – не ворота, а узорчатая картина из витых стебельков, понизу кучерявится волна, на створах зерцала; на одной стороне плещется рыбица, на другой вьётся змея, над воротами арка с символами Макоши и рунами.
Из вечерней глубины Святилища к воротам торопилась привратница в белых одеждах с укрытыми платком волосами. Берислав лишь завидел её, так скривился: Экая «раскрасавица» – на харе хоть топоры точи... Раскосые глаза на грубом лице, как две острые щёлки, и на кого не посмотрят, точь-в-точь как у кикиморы гонят прочь незваных гостей.
– Эта-то любимая Ванова чаровница? – вполголоса подшутил Берислав.
– Да не зубоскаль ты, – пришикнул Лют. Привратница открыла ворота и низко поклонилась сановитым гостям. Воеводы в тяжёлых чешуйчатых панцирях с подбивкой из волчьего и медвежьего меха вошли на дорожку в Святилище.
Мужчин тут не привечали, почти со всей работой жрицы и чаровницы управлялись своими силами, но, если случалось им что-нибудь починить или построить, то нанимали артельных работников, кто под строгим надзором не отходили от дела. В храме жили около двухсот жриц и чаровниц со всего Поднебесья, и все, вплоть до Великой Жрицы, служили Макоши – Богине земли и воды, плодородия, женского счастья и Пряхе Судеб; но служили ей не до старости, а лишь до тридцати Зим. После этого срока выходили замуж, и всё за богатых купцов или доблестных воинов, или за знатных думцев-советников.
Привратница повела воевод по проездному двору. Берислав озирался на трёхэтажные бревенчатые терема, расписанные крылечки с витыми столбами и козырьками с подзорами. Куда ни глянь – кругом труд лучших мастеров Китежа: и основательный для Долгой Зимы, и про красоту не забыто. Даже в морозную пору на стенах и окнах деревянных палат Святилища заиграет летнее солнце и никогда не увянут цветы.
– Кругом красота на загляденье, а встречает уродина, – шепнул Берислав Люту.
– Довыделывались своей красотой. Холуи Вановы больно часто сюда захаживать начали. Городничий ведь какой порядок завёл, как затеет пирушку в кремле для своих собутыльников, из святилища одну-двух девок ворует, напоить их и пощупать за всякое. Прямо от ворот умыкали, или из сада, вон, возле озера. Скольких жриц разневестил – не счесть, а они потом, дуры, в озеро. От горьких слёз, говорят, да от причитаний утопленниц Берегиня на берег выбежала. Вот тогда совсем другие дела настали. Раньше, как сюда не зайдёшь – место святое, теперь совсем крепость. Сам Ван вокруг оградки припрыгивает, как кобель возле суки; и сам же эту оградку построил, и сам же за ней не в чести – вот ведь до чего любовь старика довела, совсем крышей поехал, и весь Китеж на бестолоч смотрит.
– Чего? Да чтоб Ван полюбил – не бреши!.. Он одного себя любит, – припомнил Берислав скупого и подозрительного Городничего. – Блудивец он, пьянь, но в Китеже крепко сидит. У него норов есть не позориться. С чего-это он вдруг в бабий хвост превратился?
– Вот встретишься с той, хвостатой, мне потом и расскажешь, чего в ней
В конце садовой дорожки привратница остановилась и сказала, что на само озёрное капище только один гость может войти. Берислав недовольно запыхтел, но Лют лёгким жестом указал:
– Иди, друже, а я тут обожду. Может, ещё одну жену, пока гадаешь, себе высмотрю, а?
Он лукаво улыбнулся и вскинул бровью на некрасивую жрицу. Та отвернулась и прикрыла щёку платком. Этой-то кляче, конечно, воеводиновы шутки понравились.
Берислав прошёл через серебряную арку, отделявшую сад от внутреннего берега Святилища, и в ноздри ударил илистый запах озёрной воды. Возле озера – широкий гранитный постамент, на нём величавый осиновый идол Макоши. Рогатая Пряха Судеб держит веретено и смотрит сверху-вниз на Берислава – с заботой, как на подошедшее к ней с вопросом дитя. У подножья идола, поблёскивая глазами, серым столбиком сидит кошка, по бокам от неё горят две свечи. Перед кошкой стоит серебряная чара с чеканными узорами на покатых боках. На против кошки –деревянное резное кресло для пришедших на гадания знатных гостей.
Берислав подошёл к креслу, хотя глаз не спускал с редкой кошки, а та не спускала внимательного взгляда с него. Берислав хмыкнул: вот ведь дорогая скотина. Их вообще не осталось, вымерзли все, или сожрали их, ещё в первые Зимы Обледенения. Но где-то они, смотри, сохранились, и где же ещё им не оказаться, если не в храме Макоши – любимая животина самой Пряхи Судеб, в конце концов.
– В ногах Правды нет. Садись, воевода, – велел мягкий голос из-за спины. Берислав оглянулся, мимо него к постаменту проплыла, обдав запахом тонких духов, белая жрица в мягком платье и с серебряным кувшином в руках. Она прошла без оградки к воде и зачерпнула кувшином из озера. Берислав сел на кресло. Кроме него самого, серой кошки и чаровницы возле капища пока никого не было. Ему думалось, что весь обряд будет величественнее, церемониальнее, но чаровница лишь набирала воду, а как повернулась, никого больше Берислав не ждал, ни на что больше он не смотрел. Зелёные глаза заворожили его под серебряным чеканным венцом, кожа её сама будто сияла молочным светом, словно не женщина перед ним, а ночной призрак, лишь брови угольно-чёрные, и смотрит она глубоко, жгуче, влекуще, так что от её взгляда Бериславу не оторваться, и даже сверчки в саду смолкли.
Чаровница вернулась к свечам и постаменту. Кошка куда-то исчезла. Прибогиня поставила кувшин подле чары и присела с краю.
– Много слышала о тебе, воевода, – начала она серебряным голосом, будто песней. Берислав никогда не терялся перед женщинами, но сейчас и слова молвить не мог, и не хотелось мешать.
– Ты людей Родных от степняков защитить хочешь, а тебе ставят препоны. Не по Исконной Правде в Китеже судят, не по Совести и не по Славе живут. Давно так. И многие лета до меня Шесть Городов промеж собой ссорились, и многие лета ещё не утихнут раздоры, если такие как ты, Чистые Сердцем, твёрдого голоса не обретут. Неужто есть Слава в том, чтобы свой народ в беде бросить? Неужто есть Слава в том, чтобы внуки Даждьбожьи по разным общинам расселись, и тем удовольствовались, что сами сыто живут, а другие – не ровня им? Не первый ты воевода, кто ко мне с обидой на Вана приходит. Знаю, не предсказания ждёшь, а помощи в Правом деле, и в помощь тебе прореку: явится вам в походе удача, и разрешит Ван идти в степи с Дружиной, но не потому, что Богов почитает, а потому что гниёт ко мне сердцем. Боги уже отвернулись от Вана, он сошёл в Марь, Подземное Царство душу его испивает и ярь земную вытягивает. Всякий год, пока Богов славим, будут глухи они, потому как не по пути Правды идём вместе с таким Городничим и столько коварства себе учиняем, столько умыслов ложных творим, что от защиты друг друга и Родной Земли отреклись. Родные люди ослабли, и Китеж ослаб. Остроги свои, лучших воинов, Дружинников – Ван Китежский и то не сберёг!