Бессонница
Шрифт:
Тем не менее, дядя был очень доволен собой и не заметил, как она его оттолкнула.
– Старик, - обратился он ко мне в самом что ни есть наилучшем настроении.
– Давай эту бабу сводим в кабак. Тут рядом есть один... продолжал дядя Эдик, подмигивая мне.
– На втором этаже, если найдутся места, очень хорошо будет, - сказал.
– А в такое время места должны быть...
Через несколько минут мы сидели втроем за одним из столиков на плоской крыше какого-то сарая, может быть, даже гаража, скорее всего - бывшей столовой или пивной, но теперь это заведение называлось
Дядя Эдик взял в руки меню, полистал его и передал мне.
– Тебе интересно будет в нем разобраться, - сказал, не сводя глаз с моей мамы.
Дядя хотел что-то ей сказать, но, видимо, не находил слов и молчал, только смотрел на нее восторженно, и она не вынесла его взгляда, пауза слишком затянулась, официант не подходил, и мама сказала вроде бы обычные слова, когда требуется что-то сказать, и она это сказала, и она - так сказала, но то, что она сказала, это, действительно, было так, и она произнесла эти слова изнутри, и лучше слов не надо было.
Я держал в руках меню, отпечатанное на глянцевой толстой бумаге, и, когда переворачивал страницу - на солнце она сверкала, так что больно было глазам.
Мама заметила, что можно пересесть за другой столик под зонт, но дядя решил:
– Не будем дд-д-дергаться, - начал заикаться, но справился с собой и продолжил, глядя на маму, а потом в небо: - Да, сегодня день...
– едва выговорил: - Великолепный!
– Но все же выговорил и еще раз повторил без запинки.
Тут подошла официантка, я передал дяде меню, но он не стал в него смотреть, а спросил у мамы:
– Будешь вино или водку?
– Вино.
– Какое?
– начала выяснять официантка.
– У вас есть Бужоле?
– Нет.
– А Бордо?
– Извините.
– Зина!
– посмотрел на нее с укоризной дядя, и тут же - официантке: Принесите ей стакан Изабеллы, что-нибудь подешевле, мне 150 грамм водки, а ему, - показал на меня, - тоже чего-нибудь...
Официантка повернулась ко мне:
– Что будете пить?
Первый раз в жизни ко мне так обратились - на "вы", именно в этот день, действительно, день был не из обыкновенных, это чувствовалось во всем, даже в этом, и я ответил:
– Водку.
Официантка будто не услышала.
– Чай, кофе, сок, минеральную воду?
– перечисляет.
– В таком случае - ничего, - отвечаю.
Официантка пометила у себя в блокноте и еще спросила:
– Какие закуски?
– Павел, - сказал дядя мне, - ну ты что-нибудь выбрал?
– и опять швырнул мне глянцевую бумагу.
Все смотрели на меня, и от этого я очень разволновался; долго не думая, ткнул пальцем и прочитал.
– Что?
– удивилась официантка, а мама засмеялась.
Я повторил. Мама засмеялась громче, и люди, которые только что поднялись на крышу, мужчина и женщина, не зная причины, тоже нехотя улыбнулись; лишь дядя Эдик нахмурил брови, а я, чувствуя себя первый раз в жизни центром внимания, готов был расплакаться.
–
– переспросила официантка.
– Что?
– удивился я и наконец понял.
– Нет, - прошептал.
– Что еще?
Я молчал. С меня было достаточно. И пауза слишком затянулась. И дядя Эдик сказал хрипло:
– А на закуску, - наморщил лоб, - на двоих нас, - показал на маму, - на двоих плавленый сырок.
Официантка не удивилась и спросила:
– Какой? У нас несколько видов.
– Самый дешевый, - сказал.
– Все?
– спросила официантка и, не дожидаясь ответа, перешла к другому столику.
– Что еще скажешь, Эдик?
– спросила его мама.
– Что?
– не понял он ее.
– Ладно, - сказала она.
– Зина, - сказал дядя и сразу одним ее именем выразил очень много, после чего не нужно вспоминать прошлое, и я опять подумал, как хорошо сейчас, но так долго думать невозможно, и мама спросила у меня, потому что с ним разговаривать было не о чем, она только теперь это поняла, и улыбка на ее лице таяла, и если бы не я, она растаяла бы, и ее лицо - вытянулось, она знала об этом и не хотела этого, и поэтому обратилась ко мне:
– Тогда, мальчик, расскажи ты о себе, - и добавила, - что ли...
Я, конечно, смутился - особенно от ее "мальчик" и "что ли", и не знал, куда девать руки.
– Опять еду к бабушке, - начал я и не знал, как продолжить, взял тогда со стола соломенную тарелку, предназначенную для хлеба, но хлеба в ней не оказалось, и я надел тарелку на голову вместо шляпы.
В это время пришла другая официантка с подносом, я смутился еще сильнее, почувствовал, что покраснел, горю, и снял с головы тарелку, опустил ее опять на стол и стряхнул крошки с волос на скатерть.
Официантка поставила на крошки винегрет с селедкой, дяде Эдику - рюмку с водкой, маме - стакан вина и еще плавленый сырок, затем положила в соломенную тарелку, которую я надевал на голову, несколько кусочков хлеба.
Дядя взял рюмку и, откинув голову назад, так что волосы взметнулись, выплеснул содержимое к себе в глотку, а когда официантка спустилась на первый этаж, открыл чемодан, где хранилась недопитая бутылка, налил себе еще рюмку, потом вытащил курицу.
Тут появилась другая официантка, подошла к зонту, под которым целовались мужчина и женщина, и начала с подноса выставлять на стол тарелки, рюмки, стаканы, - наконец подошла к нам и заявила, что нельзя приходить со своими продуктами.
Дядя Эдик жевал белое мясо курицы и с полным ртом пробубнил официантке:
– Хорошо.
Она возмутилась:
– Не хорошо, а я позову директора!
Отлично, - повторил дядя и опрокинул еще рюмку, а потом выбросил кости в сторону не глядя.
Я прислушался и поднялся. Подошел к краю крыши, взялся за перила одной рукой, а с куриным крылышком в другой склонился и вниз головой продолжал его грызть, потом швырнул вниз... Вернулся: у столика стоит мужчина с табличкой на пиджаке, говорит что-то задумчиво маме, и я вижу: дядя Эдик заснул сидя; голова откинута и рот раскрыт.