Бессонница
Шрифт:
– Так, - говорит баба.
– Вон там, - показывает, - на рынке.
– Кто тебе на кладбище даст штаны? Разве у них что-нибудь найдется, - и подтолкнула.
Разгружают мешки с картошкой. Молчу. Эти стараются не смотреть на меня, но один посмотрел и закричал, как все кричали, и я пошла дальше; захотела выйти отсюда, только чем дальше иду - тем больше народу. Тогда закрыла глаза и стала молиться, а меня беспрерывно толкали, и ни один из них не вздумал извиниться, но кто-то взял за руку, и я открыла глаза - подают мне штаны. И на том месте, в самой сутолоке, где молилась, стала надевать их, надела, потом провела руками - обнаружила, что сзади они
Вдруг будто он позвал за забором, и, перекрестившись, подхватилась, сумела перелезть и спрыгнула на другую сторону. Там у забора росли лопухи я вырвала один, просунула внутрь штанов, закрыла дырку и оглянулась. По шумной улице проносились автомобили. Дул порывами ветер, кружились листья, в небе кувыркались птицы и неслись клочьями облака, а я брела по улице и без конца оглядывалась. Если прохожие оказывались сзади, ожидала, пока пройдут.
Дорога пахнет бензином. И машины пахнут бензином. Понюхала сама себя: еще чем-то. Смотрю на руки. Черные они - к лицу, к глазам и к носу. Чем? Не знаю. Чем? Но это кто-то другой. Кто? Я поняла: смертью. Земля пахнет мертвыми, а из нее потом все рождается.
– Когда?
– Потом.
– Когда, потом?
– Не знаю.
– Чего ты хочешь?
– Помыть руки.
– Ну, так иди и помой.
– Можно?
– Да.
– Я не верю.
Вот остановка трамвая. Конечная остановка за городом у кладбища и у рынка.
– Жди здесь.
Как здесь красиво! Какие яркие цветы, но они тоже пахнут бензином. Да, мне надо купить цветы. Ему цветы, как и всем. Купила и села в трамвай с цветами. Оглянулась, на меня смотрят с удивлением. Я слышу все, что про меня говорят, хотя трамвай стоял долго, наконец поехал, и я еду долго, но все слышу, что они про меня говорят. Они говорят: сука, сука, сука!..
– Да, я сука, - сказала этому.
Он сразу отвернулся.
– Отвернулся от суки, - говорю.
Отвернулись от меня все в трамвае. Только те, которые заходят, поглядывают. Им тоже говорю:
– Я сука.
Мне так надоело плакать, и сейчас я понимаю, что лучше смеяться. Посмеялась немного, совсем немного, и осознала: неправда, лучше плакать, чем смеяться; лучше рыдать... И теперь хохочу. На меня опять смотрят. Оборачиваются и смотрят. Изподтишка, долго, долго. И я проехала с грохотом трамвай. С хохотом в трамвае. Кто-то мне говорит:
– Смотри не проедь свою остановку.
Я говорю:
– Спасибо, - и вижу у этого человека в кармане нож. Я ему говорю: Можно мне руку в ваш карман?
– А что вам нужно?
– спрашивает.
Я говорю:
– Ничего.
– Ну, так в чем дело?
– говорит.
– Я н и ч е г о н е с д е л а ю в а ш е м у к а р м а н у.
Он достал из кармана билетик, деньги, ключи, сигареты и спички. И одну бумажку мне подает. А нож скрыл.
– Деньги мне не надо, - говорю, - конечно, надо, но не надо.
– Можно? еще раз спрашиваю.
–
Тут я опомнилась, потому что моя остановка, и не знала, что сделать, что сказать ему, и тогда я попросила:
– Моя остановка, извините.
Пропускает меня, однако кто-то схватил за локоть. Оборачиваюсь - Тузов. Рука у него железная! Трамвай задребезжал дальше, а все в нем захохотали хором. Потом трамвай сделал кольцо, и мы поехали обратно с другими людьми; я посмотрела на Тузова - у него на глазах слезы кипят.
* * *
– А куда, Фрося, дальше?
– Не помню, - говорит.
– Поменялся маршрут, - она разводит руками. Ладно, Тузов, пойдем за тем мужчиной.
Догоняю его.
– Вы не подскажете, - спрашиваю.
– Поменялся маршрут трамвая...
– Я, - говорит, - езжу только на машине. Понятия не имею. Иду в гараж.
– А что там дальше?
– показываю.
– За гаражами.
– Ничего, - говорит.
– Только лес.
– Лес нам и надо, - обрадовалась Фрося и хлопает в ладоши.
Идем за мужчиной к гаражам. Перед ним раскрываются железные ворота - он проходит в них, а мы поворачиваем, идем вдоль забора. Дорога суживается в тропинку. Чавкает грязь под ногами, я стараюсь забирать вбок, где бурьян; колючки цепляются за меня, а Фрося - в рваных тапочках, и теперь с каждым шагом раздумывает, как ступить.
Навстречу бежит по тропинке собака.
– Осторожно, - показываю.
– Наверняка, бродячая.
– Не бойся, - говорит.
– Она сама боится.
Идем вперед, а собака остановилась (вероятно, она бежала и ничего не думала; теперь задумалась), смотрит по сторонам, тем не менее, внимания на нас не обращает; мы прошли мимо, немного спустя я оглянулся - она свернула с тропинки и понеслась куда-то скачками, то пропадая в бурьяне, то выпрыгивая из него.
Наконец выбрались к мосту, и Фрося узнала дорогу.
– Да, раньше конечная остановка была вон там, - показывает, - за теми деревьями, и я выходила сразу к мосту.
– Я узнаю, - сказал, и стало грустно от узнавания.
По откосу взобрались на мост, и мост - горбатый, скоро оказались высоко, почти в небе, увидели далеко, и она показала на голубой забор на кладбище.
Затем вошли в лес. Пригревало солнце, и в его лучах листья на березах отливали золотом. Дорога продолжала оставаться пустынной. Фрося прижалась ко мне - мы пошли рядом, под руку; сзади послышался треск мотоцикла, она тут же отстранилась от меня, но я ухватил ее пальчики и повел рядом, словно ребенка. По самому краю асфальта, усыпанному листвой, промчались мальчишки на мотоцикле - при этом тот, который сидел сзади, отставил в сторону ногу и шаркал ею по асфальту, а листья шуршали, разлетаясь по всей дороге.
Вот за деревьями дома, обыкновенные дома, но Фрося догадалась:
– Я не пойду.
– Ты мне веришь?
– спросил я ее, сжимая за руку.
– Теперь и тебе не верю.
Молчу. Тропинка между кустов, вдоль обшарпанной стены; чем дальше, тем становится на душе голо и пусто. Подул ветер. Сухая листва на деревьях зашелестела. Ветки качаются над нами, и от них тени прыгают под ногами. Незаметно стена превращается в здание; на окнах решетки. Из железной двери выходят женщины с мужскими никакими лицами - с глазами навыкате, стеклянными глазами, не мигают. Дверь хлопает, каждый раз как из туалета сизый дым. Фрося посмотрела на меня почти ненавидящим, невидящим взором и, презирая, отвернулась.