Бессонница
Шрифт:
Когда Фрося потушила свет и легла со мной, я обнял ее как раньше.
– Ой!
– вскрикнула она.
– Не обнимай меня так сильно, - попросила. Мне очень больно. Они били меня по ребрам.
И я стал проводить руками не касаясь ее тела.
– Вот так?
– спрашиваю.
– Да, - отвечает, - вот так мне очень хорошо...
И в этот момент за окном полилась сверху вода; кто-то вылил воду, как-то странно вылил; вода - будто камешки застучали по железной решетке на окне и по листьям на кустах под окнами, и я догадался, что это старик со второго этажа снял с себя рубашку и вытер лужу в ванной комнате,
Не помню, как уснул, просыпаюсь от бряцанья ключей, поднимаю голову: в коридоре Фрося открывает дверь.
– Куда ты?
– Мне послышалось, что ты позвал меня, - заявляет, и у нее такой вид, будто она хотела что-то украсть, и я застукал ее.
– Я здесь, - говорю.
– Закрой дверь и ложись спать.
Закрыла дверь, безучастно прошла по коридору в комнату, и опять голос как труба, перелезла через меня к стене и в одежде забралась под одеяло, и тут же уснула. А я не мог заснуть после этого - начало светать, я тихонько встал и оделся.
Отдернул на кухне штору с окна; сейчас, когда забрезжил свет нового дня, думаешь о жизни не так как вчера. На столе увидел тарелку холодного супа. Взял ложку и стал хлебать, и смотрел в окно. Вижу - по дорожке идет с палочкой старичок и держит перед собой букетик георгин. В утренней тишине расхлопывается откуда-то сверху окно, с этажа третьего-шестого, - и раздается голос женщины:
– Иди домой, пьяный дурак, - кричит она, - сколько можно людям спать не давать?!
– Иду! Иду!
А, это у него голос трубы! Как неожиданно!
И опять думаешь о жизни иначе, каждую минуту по-другому. И этот букетик в руках у старичка - с его трубным голосом, чего я никак не ожидал, заставил мое сердце вздрогнуть, и я как-то растерялся внутри себя, но хлебал суп по-прежнему.
Заглядываю в комнату к Фросе: она сидит на софе, локти на коленках, и крепко ладонями сжала уши. Посмотрел на часы, и Фрося заметила, что я посмотрел; она даже привстала:
– Тебе надо уходить? Да?
Бросаю камешки в столб на перроне. Когда рядом проходит кто-нибудь, приходится пересчитывать камешки в руке. Так пересчитывал, и вдруг осенило: камешки - из ладони - в карман проходившей мимо расфуфыренной тети. Оглянулся - никто не заметил; наконец показался поезд. Опять собираю камешки; тепловоз гудит - чувствую пальцами, как трясется земля; подымаю голову: первый вагон, за ним сразу двенадцатый, тринадцатый, потом пятый, шестой, седьмой, бегу за седьмым, потому что мне надо восьмой, а поезд еще идет, быстро, - бегу и бросаю камешки: в столб, в мусорное ведро, столб, мусорное ведро, пустое, камешек по жести, слышно звонче, чем перестукивают колеса; вслед за седьмым вагоном пятнадцатый, я останавливаюсь, шестнадцатый, двадцать третий, двадцать четвертый; поезд останавливается на двадцать пятом вагоне передо мной, я бегу назад; сразу же за двадцать пятым - восьмой.
Проводница открывает дверь и стала тряпкой протирать металлический
– и камешек отскочил от поручня.
– Ты что с ума сошел?!
– кричит мне.
Я шлю ей воздушный поцелуй кулаком, потом увидел мальчика, и кулак у меня разжался - посыпались на асфальт камешки: все вместе они прозвучали, будто стеклянные - от неожиданности я улыбнулся и вздрогнул.
– Павлик!
– кричу, и в эту минуту кто-то из пассажиров, которые одни - спешили в голову поезда, другие - в хвост, - очень сильно толкнул его, и он - весь внимание - едва не упал, на глазах показались слезы; мальчик повернулся к тому, кто его толкнул, но тут с другой стороны зацепили еще чемоданом, и растерянность на его лице выразилась прекрасно в мечущейся по перрону толпе.
– Павлик?
– подбегаю к нему.
– А где мама?
– сразу же спросил.
– Ах, да, - не знаю, что ответить, и в одну минуту его жалкое положение передалось и мне.
– Вы - дядя Жора?
– Нет, - отвечаю, вымучив улыбку, и - улыбнувшись, сумел показать на лице прежнюю беспечность и уверенность.
– А где мама?
– еще раз спрашивает Павлик.
Через минуту перрон опустел. Даже те пассажиры, что шныряли по перрону пытаясь разобраться в нумерации вагонов, - наконец заняли свои места и выглядывали из окон. Из двадцать пятого вагона после восьмого полилось на землю. Один из милиционеров, вышедших на перрон, заорал проводнице:
– Почему не закрыла туалет?!
– Сломалась ручка в двери!
– А то, - вопит, - здесь санитарная зона!
– Кто-то не выдержал, - оправдывается проводница.
– Санитарная зона 45 километров и стоянка 10 минут.
Подбегает большая мохнатая собака и лает на проводницу. Та замахала:
– Иди дальше, туда...
– А то напишем бумагу!
– не унимается милиционер.
– Извините, спасибо, - благодарит его проводница.
Собака продолжает гавкать.
– Она просит, чтобы ее впустили в вагон, - подсказываю проводнице. Тоже хочет ехать.
– Дальше, дальше, - показывает собаке проводница.
– Неужели ты не понимаешь?
Раздался свисток тепловоза. Милиционеры направились к вокзалу. Собака наконец сообразила и побежала дальше. Из вагона-ресторана ей выбросили кости. Тут же объявились и другие собаки. Павлик забыл про маму и смотрел, как они грызут кости.
Дорога к желтому дому
Когда я была почти готова, раздался звонок в дверь; теперь ничего не страшно - открыла, даже не заглянув в глазок. Соседка попросила яйцо и соли. Смотрю на нее с недоумением.
– Яйцо и соли, - повторила.
– Зачем яйцо и соли?
– Яйцо и соли. Я делаю салат. Все приготовила: рыбу, картошку сварила, лука, моркови, и забыла, спохватилась, яйцо купить и соль забыла.
– У меня нет, - говорю.
– И никогда не было.
– Не может этого быть. Соли, - говорит, - неохота в магазин идти.
– Посмотри, - говорю, - сама в холодильнике.
– Хто это соль в холодильнике держит?
– Я.
– Зачем?
– Какая разница, - сказала, а хочется просто расплакаться, не понимаю, чего она от меня хочет.
– Я, - говорю, - есть не хочу, - раскрыла холодильник. Даже бананы. И сосиски. В морозильнике хлеб и печенье.