Бессонница
Шрифт:
– Предлагаю котенка, - скашиваю глаза, показываю.
– Какая прелесть!
– восхищается девушка с короткой стрижкой.
Другая гладит его - изогнутым краем поля шляпы касается моего лица.
– Очень милый, - сказала, - но нам до обеда мотаться по магазинам, а потом уезжаем в Воронеж.
Я даже разволновался, не ожидал, что так просто может получиться.
– Поднесу его к поезду, скажите: во сколько и какой вагон.
– Будем очень признательны, - говорит девушка с короткой стрижкой и достает из кармана билет, потом очки: - 195-ый поезд, отправляется в 14.40., шестой вагон; очень милый, - повторяет...
Иду дальше, тень от тучки промелькнула слишком быстро, чересчур мимолетно, вскользь, - настроение вдруг превосходное. Подхожу к своему подъезду, спиной ко мне сидит на лавочке соседка Клава, смотрит вверх. Услышала
– Сашка!
Поднимаюсь к себе на второй этаж. И здесь слышно:
– Сашка!
Наливаю в блюдечко молока и тычу в него мордочкой котенка. Уже умеет лакать. Я наконец завалился в постель, однако не могу уснуть, думаю, как бы не проспать 195-ый поезд, тогда встал, взял будильник, накручиваю его на полвторого.
– Сашка!
– кричит за окном Клава.
– Принеси зажигалку, ручку, яблоко и кроссворд! Что?
– Я не могу открыть дверь!
– раздается сверху детский голосок.
– На замке такая штучка!
– кричит.
– Вправо два оборота, - объясняет, не влево, а вправо!
– Это как?
– спрашивает.
– Что же это ты такой?
– Какой?
– Будто из деревни.
Выглядываю в окно: показывает, где право, лево, и - снова:
– Зажигалку, ручку, яблоко и кроссворд!
Опять ложусь в постель и с наслаждением закрываю глаза, не успел закрыть, слышу, как царапается рядом...
– Что я тебе - мама?
– спрашиваю и чувствую на одеяле маленький живой комочек, чувствовать его на себе приятно и трогательно, и с этим ощущением начинаю засыпать, тут снова:
– Зажигалку, ручку, яблоко и кроссворд!
Осторожно стаскиваю с себя одеяло с котенком и выглядываю в форточку.
– Клава!
– зову.
Она поднимается с лавочки, цокает каблучками по асфальту.
– И кроссворд!..
Подхожу к двери, только отодвинул задвижку - звонит телефон. Поднимаю трубку.
– Тузов, доброе утро!
– узнаю голос секретарши.
– Иван Антонович просил, чтобы вы явились через полчаса.
– Я пятнадцать минут назад получил телеграмму, - отвечаю.
– Ничего не знаю, - положила трубку.
Чувствую что-то за шиворотом. Поворачиваюсь. Клава отдернула руку с травинкой.
– Как ты быстро, - швыряю трубку не глядя и обнимаю Клаву.
– Ух, ты, - вздыхает она.
– Я не закрыла дверь.
– На ее платье сзади на шее пуговичка, я расстегнул, еще какая-то тесемка. Дергаю за тесемку, и узелок на платье развязывается. Клава опять вздыхает и щекочет мне ухо шершавыми губами: - На нас смотрят.
– На ее губах горький вкус травинки.
Еще звонок. Подхожу к аппарату. Опять секретарша:
– Иван Антонович просил, чтобы вы по дороге купили курицу.
– Какую?
– Минуточку...
– переспрашивает у Ивана Антоновича: - Какую?
Приоткрывается дверь - несмело и со скрипом. Заглядывает мальчик с ручкой, зажигалкой, яблоком и газетой с кроссвордом.
– Закрой дверь, - шепчет Клава ему.
– Копченую, - уточнила секретарша.
– Хорошо, - отвечаю и - положил трубку, а потом вспомнил, что на курицу не осталось денег.
– Извини, - говорю Клаве, - ты не одолжишь мне 25 рублей.
Она взгрустнула и вышла, поднимается по ступенькам на четвертый этаж, очень медленно поднимается, с голой спиной. Кто-то сверху опускается, слышу шаги. Я не стал дожидаться...
На улице ужасно душно, невыносимо, жутко... По-прежнему ни облачка. Листья на деревьях пахнут пылью. Туфли прилипают к асфальту. Я остановился и оглянулся. Нагибаюсь - поднял, сколько просил. Вдруг, в одну минуту, очень захотелось есть. Посмотрел на часы, толкаю дверь, сразу же вижу красивую официантку в передничке, за ней в зеркале себя. Чтобы не видеть себя, листаю меню на стойке бара.
– Вы можете сесть за столик, - предлагает официантка.
Говорю ей:
– Можно я постою с вами?
– Конечно, - улыбается.
– А я устала стоять.
Посмотрел на нее, опять увидел в зеркале себя. Листаю дальше меню, показал:
– Суп из свежих овощей.
– Чай, кофе?
– Ничего, - говорю, - один суп и хлеб.
Сажусь за столик. Соль, перец в баночках и зубочистки. За соседним столиком сидит спиной ко мне дама в шляпе - больше никого. Официантка ушла. Другая появилась и тоже ушла. Беру зубочистки и метаю их одну за другой даме в шляпу. Если бы зубочисток было много, у дамы сидел бы
– Разве можно так хлебать?
– Извините, - говорю, - очень вкусно и очень спешу.
В шляпе - допила пиво и тоже обернулась:
– Если хотите, могу вам остатки мяса.
– Буду очень рад, - сказал.
– Я думаю: он уже ест мясо.
Она поднимается, подходит с тарелкой к моему столику. Наклонила голову, смотрит на котенка, еще нагнулась, чтобы поставить тарелку на стол. Я испугался, подумал: сейчас как посыплются. Упала только одна мне в суп. Она даже не заметила. Заметила девушка с голыми руками. Расхохоталась. Я сначала хотел поставить тарелку с остатками мяса на пол, потом подумал, и - котенка с плеча на салфетку, к ее тарелке. Нюхает. Довольная дама ушла. Я достал зубочистку из супа и облизал. Смотрю на часы. Съел черный хлеб, принялся за белый. В супе кусочки моркови, свеклы; выловил, осталась жирная вода. Жирная вода с белым хлебом. Прислушиваюсь: странный звук. Урчит. А, он первый раз ест мясо. Смотрю на часы, но забрать у него мясо не поднимается рука, нет сил; вернее: его от мяса. Подхожу к стойке. Появляется официантка. Отдаю ей деньги. Говорю ей:
– У вас рыжие волосы.
Она говорит:
– Спасибо.
Беру котенка. У него в когтях еще кусочек. Вместе с кусочком мяса - на плечо. Урчит у уха. Выхожу на улицу. Сразу не замечаю, что небо не голубое, не синее, а серое. Все-таки жирная вода с белым хлебом - это смешно в животе, а потом больно. Кусочек упал на тротуар. Я сначала даже не разобрался, отчего хромаю. Иду по мосту. Перила железные и острые. Поскользнешься - голова с плеч. Поднял ногу и подошвой туфли по перилам. Кусочек остался. Кто-то рукой. Обрадуется. А может, птичкам? Лучше птичкам. Нет, пускай лучше обрадуется! Ласточки над водой. Она течет. Иду, а подо мной гулко. Перешел мост - сверкнула молния. Осветила все, что под мостом. Может быть, и под водой. Не знаю, но догадываюсь. Вокруг трех, четырехэтажные кирпичные домики. Так потемнело, что в окнах зажигается электрический свет. Улица разрыта. Заглядываю с котенком в яму. В ней черные трубы, облитые смолой. Слышу: шь-шь-шь-шь...
– вдали. Поднял голову и догадался, что это на тополе у вокзала листва так зашелестела... Шь-шь-шь-шь-шь... Здание вокзала будто в тумане, и над ним хлещет в косую линейку. Сразу же сообразил и побежал назад вдоль рва с трубами. Прохожие смотрят, как на идиота. Затем повернул к мосту, но все равно не успел. Как сыпануло с неба белым горохом! Те, которые смеялись надо мной, - сами побежали. Юркнул под мост, над головой свист и шорох дождя, топот - будто не люди, а лошади. Еще проехала машина с каким-то электрическим дребезгом, давила колесами градинки - тысячи их, с таким звуком, словно нож с хрустом рвет полотно. По щетине на щеке - наждачная бумага. Вспомнил про котенка. Лижет меня и дрожит. Ветром сносит на нас водяную пыль. Посмотрел на часы, но стрелок не разглядеть. Чтобы выйти к краю - пришлось потолкаться. Чем ближе к дождю, тем столпившиеся под мостом люди чаще дышат. Гляжу снова на часы - как раз солнце из-за тучи! Рядом мужчина в очках, снял их и протирает галстуком. Затем смахнул слезы.