Богиня

Пембертон Маргарет

Знаменитый английский актер, игравший асессора Брака, человека, своими интригами подтолкнувшего Гедду на роковой поступок, в полуобмороке рухнул в кресло, восклицая:

– Но Боже милосердный! Ведь так не делают!

Эта реплика была последней. В зале воцарилась напряженная тишина. Наконец Стен встал и выпрямился. Шесть недель назад он серьезно подумывал отказаться ставить спектакль. Теперь он знал, что эта постановка будет вершиной его творчества.

– Леди и джентльмены, – торжественно сказал он. – Поздравляю вас! А теперь вернемся к работе. Еще раз начало второго

акта, пожалуйста. Гедда и асессор Брак.

Валентина не молилась с того дня, как покинула монастырь. В вечер премьеры, одна, в своей заставленной цветами уборной, она стиснула руки и прошептала:

– О Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы я понравилась публике! Ради Паулоса и Александра. – И помедлив, чуть слышно добавила: – И ради Видала.

Она попросила, чтобы ее оставили одну, и отказалась даже от общества Лейлы. Сегодня ей предстоит очень серьезный экзамен по профессиональному мастерству. Театр был переполнен. Все критики города собрались в партере, ожидая увидеть неглубокую, поверхностную игру.

Несколько мучительных мгновений она серьезно сомневалась в своих способностях. Стен Кеннауэй был блестящим режиссером, но не Видалом. В прошлом именно Видал смог добиться от Валентины игры, сделавшей ее знаменитой, заставить выложиться до конца. Теперь же она пытается сделать нечто совершенно новое для нее. Но из-за ее имени и .славы пррвал не останется незамеченным. Об этом узнает весь мир.

Прозвенел звонок, возвещая начало первого акта. Валентина спокойно поднялась. Она может положиться только на собственные силы. Паулос мертв, а Видал навсегда потерян. Ни одного из тех, кого она любила, не будет в зале. Никто, кроме Александра, не окажет ей свою молчаливую поддержку.

В дверь постучали. Пора. Женщина вызывающе вздернула подбородок. Она Валентина. Она может стать кем захочет, а сегодня должна превратиться в Гедду Габлер, дочь генерала Габлера.

Валентина вышла из комнаты с высоко поднятой головой и несколькими секундами позже услышала свой голос, ясный и четкий:

– Доброе утро, дорогая фрекен Тесман. Какой ранний визит! Это такмило с вашей стороны!

Неуемная ревность, горечь, терзания, заживо пожиравшие Гедду, снедали в этот миг актрису.

Стен Кеннауэй заметил, что вся армия враждебно настроенных критиков замерла в изумлении. Сначала они переглядывались, поднимали брови. Но вскоре внимание и зрителей, и критиков, и репортеров было приковано к Валентине. Ее героиня пылала подавляемой сексуальностью. Никто не мог отвести от нее взгляда, словно она превратилась в огромный магнит, притягивающий к себе всех присутствующих. Такой мощной, сильной, тонкой игры не видел даже Стен, и временами он поражался глубинам, внезапно открывшимся в этой женщине.

Когда за сценой прогремел выстрел и Тесман в ужасе взвизгнул, а асессор Брак свалился в кресло и пробормотал заключительные реплики, повисло молчание, показавшееся актерам вечностью. И вдруг зал взорвался аплодисментами, быстро превратившимися в оглушительную овацию. Зрители встали, приветствуя исполнителей, которые кланялись, взявшись за руки. Критики

мчались к дверям, чтобы поскорее засесть за машинки. Публика бросала на сцену цветы.

Занавес опустился, поднялся и снова опустился. Аплодисменты становились все громче, и когда почти через полчаса актерам удалось уйти за кулисы, у них в ушах все еще гремели восторженные крики.

– Удалось! Клянусь Богом, мы добились своего! – повторял Стен, обнимая Валентину.

Все целовались. Лейла плакала. В потолок летели пробки от шампанского. Люди пытались всеми способами пробиться за кулисы. Уже через мгновение в уборной Валентины толпились обожатели.

– Руби сейчас приведет Александра! – с тревогой выдохнула она. – Их просто раздавят! Ты не можешь выгнать всех отсюда, Стен? Хотя бы на минуту?

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем комната наконец опустела. Она посмотрелась в зеркало. Уже не Гедда Габлер, а Валентина.

Ей ни к чему было ждать утренних выпусков газет, чтобы понять: спектакль имел успех. Отодвинув огромный букет белых роз, присланный Дентоном, Валентина потянулась к стакану с перье. Паулос бы так ею гордился! А Видал?

Валентина прогнала непрошеные мысли. Почти пять лет она жила без Видала и в течение всего этого времени не позволяла себе думать о нем. Ее верность и преданность принадлежат Паулосу. Она никогда не изменяла мужу ни морально, ни физически. Здесь же, в Нью-Йорке, все осложнилось.

Валентина подняла газету и всмотрелась в его лицо. По дороге в театр она видела афиши последнего фильма Видала, и Стен постоянно о нем упоминал. Однако ничего не изменилось. Она покинула Видала по собственной воле. Вышла замуж, овдовела. Их пути навсегда разошлись.

Отчаяние, которое она почувствовала в этот миг, напоминало тоску, охватившую ее после смерти Паулоса. Безумное возбуждение, испытанное ею на сцене при виде бешено аплодирующей публики, испарилось. Сегодня ей не удастся уснуть – все актеры будут пировать за счет Дентана до той минуты, как появятся первые выпуски газет.

В дверь резко постучали, и Валентина поспешно обернулась: глаза вновь сияли, лицо осветила нежная улыбка.

– Входи, дорогой, – отозвалась она, раскрывая объятия сыну.

Но на пороге появился Видал. Валентина замерла от ужаса и неожиданности, не в силах пошевелиться.

– Извини, кажется, я не тот, кого ты, очевидно, так ждала, – сухо обронил он, по-видимому, едва сдерживаясь. – Я пришел тебя поздравить. Твоя игра выше всех похвал.

Валентина не могла говорить. Сердце билось так сильно, что стук, казалось, раздавался по всей комнате. Он изменился. В волосах заблестели серебряные пряди. Резкие морщины, сбегавшие от носа к уголкам рта, стали глубже, однако под глазами не было смешливых «лапок». Он шагнул вперед и словно заполнил собой уборную. Поднял карточку, полускрытую розами, прочел и небрежно бросил обратно в корзину. В любой момент Александр ворвется в комнату. Александр с густыми, непокорными прядями, спадающими на лоб, совсем как у Видала. Александр, с его сверкающими темными глазами, под детски пухлыми щеками которого уже проглядывают широкие мадьярские скулы.