Боруэлла
Шрифт:
— Боренька, просыпайся…
Я недовольно открыла один глаз. Надо мной нависало лицо Борькиной мамы, и от неожиданности я снова погрузилась в сон. У меня в это время никаких лиц Бориных мам не предусмотрено! Сплю я!
Мне сразу приснилось землетрясение. «Хватай документы!» — кричал Борька. «Нету у меня документов!» — отвечала я. «Тогда хоть что-нибудь хватай!» А землетрясение постоянно шептало на ухо: «Просыпайся, просыпайся, просыпайся…»
Скривившись, я снова открыла один глаз. Видение с лицом тёти Нади не исчезало. К тому же, меня
— Подымайся, — сказала тётя Надя и похлопала рукой по одеялу. — Нам пора идти.
— У меня послеобеденный сон, — пробурчала я. — До завтра не будить.
Но меня разбудили, умыли, одели… Что я могу поделать, если у меня с утра уровень сопротивляемости понижен? Зато в садик меня пришлось нести на руках, а я уже оклемалась и поэтому вырывалась изо всех сил. На нас странно посмотрел проходящий мимо старичок с собакой, а я слабым, сиплым голосом сказала:
— Меня украли, позвоните в мили… — и безжизненно повисла на руках дяди Миши, это он меня нёс.
Тётя Надя и дядя Миша почему-то рассмеялись, как удачной шутке, и старичок только головой покачал. А собака-пекинесс, как две капли воды похожая на домового, тявкнула вслед. Да, полная беззащитность детей — это вам никакие не шутки. Даже если эти дети умнее взрослых во много тысяч раз… Вот и я сейчас оказалась в плену, и вырваться невозможно!
Я с трудом приподнялась и сообщила дяде Мише:
— У этой собаки кличка — Клизма. У всех собак должна быть такая кличка, — и закричала уже в сторону домового. — Клизма, Клизма! Клизма, иди сюда!
Домовой, почуяв, что обращаются к нему, снова тявкнул и качнул головой.
— Ну не Боруэллами же их называть, — сказал дядя Миша и захихикал. — А то именной беспредел какой-то получится.
— И не дядями Мишами тоже, — обиженно сказала я. — Хотя было бы неплохо. «Дядя Миша, рядом! Дядя Миша, лежать! Дядя Миша, фас! Дядя Миша, на, на, на…»
— Надя, — задумчиво сказал дядя Миша. — Не лучше ли нам этого чудо-ребёнка просто в мусорный бак выбросить? Может, кто и подберёт.
— Ну что ты такое говоришь, — возмутилась тётя Надя. — Кто там её подберёт.
— А на мя-я-ясо, — протяжно сказал дядя Миша, засмеялся, почему-то подбросил меня в воздух. Поймав, он пощекотал мне рёбра.
Это нечестный приём! Я совсем не хотела смеяться! Оно само вырвалось!
— Это твоя тумбочка, — сказала воспитательница.
— Береги её как зеницу ока, — добавил дядя Миша. — Храни в ней самое ценное.
Я гневно сверкнула глазами и постучала себя по голове:
— У меня самое ценное — здесь!
— Тогда залезай внутрь, — сказал дядя Миша и подмигнул. Я скрестила руки на груди и громко выдохнула через нос.
На серо-синей тумбочке красовался приклеенный рисунок — смешной львёнок верхом на большой черепахе.
— Очень символично, — шепнул дядя Миша тёте Наде. — Этот львёнок на всех тут покатается.
Я, конечно же, это услышала, улыбнулась и сделала реверанс. Меня переодели в
Правда, такое нашествие семейства кошачьих меня немного смутило, но я успокоилась, когда дядя Миша снова шепнул тёте Наде на ухо:
— И не только покатается, а съест тут всех. Сразу же, на завтрак.
А потом Борькины родители ушли… Я сначала бросилась к двери — меня остановили. Я попыталась допрыгнуть до открытой форточки, но не смогла.
Воспитательница была высокой-высокой, как трубочка для напитков. Оттуда, с огромной высоты, она вещала:
— За тобой вечером придут. А пока что иди, знакомься с ребятами. Меня, кстати, зовут Вероникой Андреевной.
Она наклонилась ко мне и погладила по голове (на которой в этот раз не было ни косичек, ни бантиков). А потом легонько подтолкнула ко входу в комнату… или как это в садиках называется? Не помню точно. Кунсткамерами, что ли…
Ко мне подошёл мальчик и потащил меня за руку:
— Подём. Там иглуски. Подём иглаться. Ты будесь маяком.
Мальчик был на голову ниже меня. Он был маленьким! Чуть больше трёх лет, наверное… Тут все были такими! Меня куда определили? В ясельки, что ли? Борин папа, конечно, человек с юмором, но не до такой же степени!
— Подём, — сказала я голосом мальчика. — Я буду вампилом.
И зарычала. Мальчик радостно взвизгнул, забавно передёрнул плечами и руками, и побежал. Я — за ним. Увидев такое веселье, завизжали все дети в группе и набросились на меня.
— Она вампил! — сообщил на бегу мальчик.
Меня повалили с ног, кто-то пытался укусить за шею. И укусил-таки! И не раз! Как же так, кусаться — это моя привилегия! Вбежала воспитательница, в два счёта разобрала кучу малу. Кто-то начал плакать, а нескольких человек, которые пытались вырваться ко мне, воспитательница держала за руки. По несколько ладошек в каждой руке.
— Вампиры ушли! — серьёзным, сильным голосом крикнула воспитательница. — Город очищен от зла!
Она отпустила детей, но никто уже ко мне не рвался. И у всех был грустновато-радостный вид. Ко мне подошёл знакомый мальчишка, ткнул пальцем в тигрёнка на футболке и спросил:
— А тепель ты кто?
— Заключённая, — понуро сказала я и вздохнула.
На самом деле всё было не так уж плохо. Вернее, чуть лучше, чем я ожидала… Дети меня полюбили.
Они ходили за мной стайками от двух человек до всей группы целиком, просили поиграть с ними, что-то рассказать. «Страшную историю! Хотим страшную историю!» — кричали они наперебой.