Брошенные машины

Нун Джефф

— Чего тебе нужно? — спросил он.

Высокий, хорошо сложенный мужчина, в форменной шоферской куртке. Ткань очень хорошая, видно, что дорогая, красно-коричневая. Но куртка была вся заляпана, а местами порвана. В руках мужчина держал фуражку и теперь надел ее, выпрямился в полный рост и посмотрел на меня сверху вниз.

— Чего ты хочешь?

— Ты знаешь, чего я хочу, — сказала я.

— Да неужели?

— Кто там внутри?

— Пассажир.

— Вы напали на нас на дороге.

Шофер шагнул вперед, и мне пришлось чуть отодвинуться.

— У

моего пассажира особые требования. И я их выполняю.

— Почему?

— Но никто же не пострадал. — Шофер коротко хохотнул. — Я имею в виду, если бы я захотел, чтобы вы пострадали…

— А если я вдруг захочу, чтобы ты пострадал?

— Ну, никаких правил больше не существует.

— Это верно, — сказала я. — Правил больше не существует.

Я отвела взгляд. Павлин был уже рядом, и когда шофер повернулся, кулак Павлина врезался прямо ему в подбородок. С размаху. Голова шофера запрокинулась, он упал на капот лимузина, а оттуда — уже на землю.

— Блин, вот чего мне хотелось, — сказал Павлин, потирая отбитые костяшки. — Я тебя обыскался, Марлин. Повсюду искал.

— Правда?

На нас смотрели: люди в машинах, семейство на лужайке для пикников. Но никто не подошел.

— Беверли сказала, что ты нас бросила.

Я посмотрела мимо Павлина. Туда, где стояла машина, моя машина. На другой стороне стоянки. Дешевая, грязная колымага, разбитая в хлам. Она ждала меня.

— Я не знаю, — сказала я.

— Бев очень расстроилась. Мы все расстроились.

— Да, наверное.

Я подошла к машине. Тапело сидела на заднем сиденье, прижавшись лицом к пластиковой пленке, которой теперь было затянуто выбитое окно. Хендерсон села впереди, а Павлин снова был за рулем.

Я посмотрел на Хендерсон. Совершенно непроницаемое лицо. Она смотрела на лимузин и на шофера, который уже поднимался с земли. Голос в ближайшем динамике объявил начало следующей игры. Солнце скрылось за тучами.

Я села в машину. На заднее сиденье, рядом с Тапело.

— Сейчас два часа сорок девять минут, — сказала она. — И пятнадцать секунд.

— Поехали, — сказала Хендерсон.

— Шестнадцать, семнадцать…

* * *

Павлин медленно выехал со стоянки, мимо красного лимузина, на изгибающуюся по широкой дуге подъездную дорогу. Я разглядывала толпу, и флаги, которые были повсюду, и детей, и собак — белых и красных собак, что носились среди людей. И мне вдруг подумалось, что теперь я уже окончательно потеряла контроль: я плыву по течению, и что со мной будет — это уже от меня не зависит.

Меня просто тянет куда-то, затягивает…

Мы проехали мимо всех разновидностей отдыха и развлечений, виданных и невиданных, скрытых и явных. К шлагбауму на выезде. Там стоял молодой парень в форменном комбинезоне, и он пожелал нам как следует повеселиться — там, куда мы сейчас направляемся, — и всё, мы выехали на эстакаду и обратно на шоссе.

— А что, по-моему, было прикольно, — сказал Павлин.

— Да, мне тоже понравилось, — сказала Тапело. — Хороший был день.

Мы поехали

дальше; к самому краю, на побережье.

3

Вот он, тот самый городок. Все эти бары, кафе, кинотеатры и залы игровых автоматов; все эти полуразрушенные дома, принарядившиеся на вечер в яркий дешевый неон и разноцветные краски, смазанные дождем; все эти буквы и символы, как будто парящие в воздухе поверх рекламных щитов, визуальное колдовство, проклятие, наложенное на глаза; эти призраки вожделения, парад мерцающего электричества, улицы, переполненные рваными ритмами старой рок-музыки, что изливается из окон и дверей — наружу; все эти люди, что бродят по улицам, не обращая внимания на дождь, рука об руку — как они здесь оказались, откуда они и куда направляются? Тапело говорила, что это заброшенный город, что здесь почти никого не осталось. Кто эти люди? Несколько человек неожиданно бросились через дорогу, прямо перед нашей машиной. Они смеялись и пели какую-то дикую песню. Мы проехали сквозь это месиво огней и звуков и свернули на узкую темную улочку — прочь от яркого света. Нам пришлось покружить по переулкам в поисках нужного места, и вот наконец Павлин остановил машину.

— Это здесь.

На той стороне улицы — жилые дома, три-четыре магазинчика, размытый силуэт одинокого дерева; мимо прошла молоденькая парочка. Все какое-то тусклое и приглушенное. Скрытное. Скрытое за пеленой дождя. И театр. Ярко-красная вывеска — единственное пятно настоящего цвета.

— Марлин пойдет со мной, — сказала Хендерсон.

— Что? — сказал Павлин. — Марлин? Почему Марлин?

— А можно мне тоже? — спросила Тапело.

— Марлин. Только Марлин.

Хендерсон вышла из машины. Она думала, я пойду за ней. А я не знала, что делать. Я сидела — разглядывала свои руки.

— Твою мать, — сказал Павлин.

Я не могла оторвать взгляд от собственных рук. От этих странных и чужеродных предметов, что лежали у меня на коленях. Ладонями вверх. Пальцы с въевшейся грязью. Сломанные ногти. На одном пальце, на самом кончике — тонкая черточка запекшейся крови.

Эти руки. Дрожащие руки. Они уже столько всего натворили — лишь за сегодняшний день.

— Я хочу погулять на пляже, — сказала Тапело.

— Уже темно, — сказал Павлин. — Дождь идет. Холодно.

— Я хочу погулять. Мне обещали.

И больше никто ничего не сказал. Мы приехали в город раньше на пару часов, нашли отель и весь вечер сидели в номере, потому что Хендерсон сказала, чтобы никто никуда не выходил. Я немного поработала над книгой, потом поспала, а теперь, если честно, мне хотелось вернуться в отель, одной. Лечь на кровать и лежать в темноте. Просто лежать. Долго-долго. Но я уже поняла, что этого не будет. Этого не будет.

Так что я выбралась из машины.

Это был такой дождь, когда ты сразу же промокаешь насквозь, при первом соприкосновении, и я встала прямо посреди лужи и запрокинула голову, подставляя лицо дождю. Мне было уже все равно.