Брошенные машины

Нун Джефф

— Зачем вы пришли? Что вам нужно?

— Мы пришли на спектакль, — сказала Хендерсон.

Джейми прикоснулся к нитяному шнурку, который носил на шее вместо цепочки. Его руки тряслись, когда он доставал шнурок из-под футболки. И тогда я поняла, почему Кингсли послал нас сюда. Ожерелье. Это был знак. Подтверждение.

— Можно посмотреть? — спросила Хендерсон. — Какое красивое. Оно у тебя откуда?

Бусины светились бледно-лиловым светом, и у меня по спине побежали мурашки. Уже знакомое ощущение: то самое.

— Ты не сделаешь мне больно?

— А зачем

мне делать тебе больно? — сказала Хендерсон. А я подумала про зеркальное колдовство. Ведь что-то он должен был получить, этот мальчик; что дало ему ожерелье и что он отдал взамен?

— Не знаю, — сказал Джейми. — Не знаю. — Он не смотрел на Хендерсон. — Пожалуйста, не надо делать мне больно…

Свет в комнате померк, потускнел. Откуда-то доносился едва различимый звук. Свеча погасла. Теперь в маленьком театре стало совсем темно. Включился какой-то скрытый механизм — занавес стал раскрываться. И в это мгновение кто-то прикоснулся к моей руке, мягко и бережно. Мальчик. Джейми.

Его голос, шепчущий мне…

Занавес раскрылся. За ним была крошечная сцена — точная копия гостиной. Двое людей — пожилая пара — сидели в креслах перед телевизором. Между креслами стоял стул. Пустой деревянный стул.

Где она, эта комната?

Мне стало как-то не по себе. Эти двое, похоже, вообще меня не замечали, но там была собака, она лежала на ковре перед телевизором. Животное подняло голову и посмотрело прямо на меня. А я сидела там, за столом, и смотрела на сцену.

— Скоро начнется?

— Похоже, уже началось.

И тут пошел диалог. Актеры на сцене заговорили друг с другом. Они говорили про передачу по телевизору. Телевизор работал без звука. С того места, где я сидела, мне было не видно, что происходит на экране, что там за программа. Я видела только свет от экрана.

Я встала. Марлин встала. Да, именно так все и было. Я видела, как я встаю.

Марлин видела, как она сама поднимается из-за стола.

Марлин обошла стол и подошла к сцене. Было немножко больно, когда она выступила из темноты на свет. Теперь Марлин была на сцене, и те двое ее заметили наконец.

— А, это ты, дорогая.

— Вот чертовка. И где, скажите на милость, ты пропадала все это время?

Марлин посмотрела со сцены в зал, Там было темно, стоял стол. И стулья. На стульях сидели какие-то люди. Интересно, подумала Марлин, кто они, эти люди. Незнакомцы, сидящие в темноте.

Зрители в зале.

Марлин повернулась обратно к пожилой паре на сцене.

— Можно мне посмотреть телевизор? Тут, с вами?

— Мы так рады, что ты вернулась.

— Ага, явилась не запылилась. Хоть бы прощения попросила.

— Садись, дорогая.

Марлин села на стул между креслами. Отсюда уже было видно, что происходит на экране.

— Почему ты нас бросила, Марлин? Почему ты ушла?

Марлин была уверена, что здесь нужно что-то ответить, что здесь должна быть какая-то реплика — знать бы еще какая. Она не могла устоять перед притяжением телеэкрана. Первая ясная и отчетливая картинка за последние месяцы. И это была она. Да, она. Марлин. В телевизоре была

Марлин.

Марлин видела себя в телевизоре.

Съемка шла сверху. Крошечная лестничная площадка. Марлин с Хендерсон стояли у столика, за которым сидела старушка. На столе стояла шахматная доска. Камера сдвинулась, и стало видно, что партия сыграна до середины. Старушка вручила Марлин билет на спектакль. Билет заполнил собой весь экран.

На одного…

А потом Марлин с билетом в руке подняла голову и посмотрела прямо в камеру. Марлин видела себя в телевизоре. Две Марлин смотрели друг на друга. Марлин смотрела на Марлин.

— Вам надо подняться на следующий этаж, — сказала старушка. — А там уже сами увидите. Надеюсь, спектакль вам понравится.

— Ты идешь? — спросила Хендерсон.

Марлин оторвала взгляд от камеры.

— Да, — сказала она. — Иду.

Марлин с Хендерсон поднялись по темной лестнице на следующий этаж. Потом еще на один этаж. Сколько здесь этажей? Наконец они вышли в какой-то коридор. И там была дверь. Открытая дверь в гостиную.

Голый дощатый пол, стены с ободранными обоями, грязное окно. Узкая неприбранная кровать. Единственное украшение во всей комнате — картина на стене. Портрет девочки со сломанной куклой в руках. Марлин была уверена, что она уже видела эту картину. Где-то, когда-то.

Они с Хендерсон вошли в кухню. Там был стол. На столе — сандвичи. Один был надкушен.

Дальше по коридору. Еще одна дверь.

— Наверное, это здесь, — сказала Хендерсон.

Дверь открылась в маленькую гостиную. Там был молодой человек. Сидел на стуле, смотрел телевизор. У его ног лежала, свернувшись калачиком, черная собака. Она, похоже, спала. Там было еще два стула, и на них сидели Марлин и Хендерсон. Какое-то время все трое сидели молча, глядя на экран. На экране была «сетка» — испытательная таблица.

— Скоро начнется? — спросил молодой человек.

— Похоже, уже началось, — сказала Марлин. Реплика просто всплыла в сознании, как воспоминание из далекого прошлого.

— Как вас зовут?

— Меня — Марлин. А ее — Беверли.

— Очень приятно. А я Джейми. Да, это я. Джейми.

Марлин посмотрела на парня. Он теребил в пальцах свое ожерелье — несколько бусинок на шнурке.

— Можно посмотреть? — спросила она. — Какое красивое. Оно у тебя откуда?

Марлин протянула руку. Самые обыкновенные деревянные бусинки на шнурке. На ощупь теплые. Марлин сосчитала бусины. Всего девять штук: пять голубых и четыре желтых. Они светились мягким рассеянным светом. Бледно-лиловым.

Что-то происходило. Здесь, в этой комнате. Прямо сейчас. Занавес медленно раздвинулся. Там, за занавесом, были люди. Они сидели за столом, в темноте. Марлин не различала их лиц.

Она подумала, что это зрители.

И они смотрят на нее на сцене.

Она не знала, сколько их там, в темном зале.

— Ты не сделаешь мне больно? — спросил Джейми.

— А зачем мне делать тебе больно?

— Я не знаю. Не знаю.

Молодой человек отвел взгляд от Марлин. Теперь в телевизоре появился звук.