Будни

Лутс Оскар

Тоотс пожимает плечами, вырывает руку и, не говоря ни слова, уходит. Идет и думает: долго ли может продолжаться такое положение, когда раны его сердца, едва они начинают затягиваться, вновь и вновь расковыриваются. Он уже стал уставать от этого, его дела и хлопоты теряют всякий смысл, не хочется больше видеть ни старого, ни нового дома, – взять бы, да и умчаться назад в Россию, как было задумано еще прошедшим летом. Ради чего он тут сбивается с ног, делая из себя посмешище для всей деревни? Но то, о чем ему только что сказал Лутс, для него, Тоотса,

новость. Ежели это правда… во всяком случае… надо это учесть и еще раз попытаться так или иначе помириться с Тээле.

Но почему Тээле сама не заговорила с ним об этом? В романах такие моменты для причастных к делу людей, как правило, становятся самой большой радостью. И что за проклятие над ним тяготеет – вечно-то он получает сведения о себе и о своей жене из чужих рук.

Дойдя до перекрестка дорог, Тоотс, уже поворачивая к своему хутору, вдруг замечает, что от дома колбасника плетется какой-то человек, что-то кричит и машет руками. Ну, так и есть – он самый, полупьяный Либле.

– Ох-хо, погодите, господин Йоозеп, у меня важные новости!

– Ты шагу не ступишь без важных новостей. Выкладывай их быстрее, тогда я скажу, что тебе завтра утром надо сделать.

– Быстрее… Какое там, кто ж об этаком может рассказать быстро. Ездил я нынче свататься с Ух-Петухом, вы его знаете, туда, на хутор Пуртсли.

– Всюду-то ты поспеваешь! Вечно-то ты свой нос в чужие дела суешь! Тебя дома жена и ребенок ждут, нет, чтобы иной раз побыть с ними хотя бы часок.

– Оно вроде как верно, дорогой господин Тоотс, только я сейчас в аккурат к дому путь и держу. До вечера я со своими домашними успею накалякаться. А знаете, кого мы на хуторе Пуртсли застали? Старого торговца Носова. Знаете, того самого…

– Знаю, знаю, давай, рассказывай дальше!

– Ну, куда там, вино у нас с собой прихвачено и все такое. Ели, пили, а того не ведали, что батрак Юри вроде как норовит хозяйку хутора Пуртсли за себя взять. Заладил одно – вон, и все тут! Мы еле ноги унесли. Прыгнули в сани – и пошел!

– Ну и как, стал ты теперь умнее?

– Какое там, с чего это мне умнеть, но одно-то я вроде как уразумел: больше я на хутор Пуртсли ни ногой. Старина Ух-Петух схлопотал от Юри тумака в спину – всю дорогу сопел. Вино и закуска – все там осталось, не до того было, чтобы забрать.

– Об этом ты, ясное дело, больше всего жалеешь?

– Жалко, а как же. Но одну початую бутылку я все ж таки успел ухватить. Вот она, туточки, может, желаете отведать?

– Оставь! Лучше скажи, куда этот Носов делся?

– Ох-хо, Носов скакнул на запятки саней, хвать меня за шею, вцепился чуть не зубами. И ну кричать. Ух-Петух мужичок крепкий, что твой бык, но куда там – давай лошадь нахлестывать. Нет, ну откуда ж нам было знать, что этот батрак Юри такой бешеный, и бушевать горазд. Господь упаси, до чего бешеный! Куда там, по дороге еще перевернулись, лошадь понесла, Носов потерял шапку…

– Хорошо, хватит уже. А где Носов сейчас?

– Носов пошел в Юлесоо. Купили ему в лавке какую-никакую шапку

для езды на велосипеде, натянул он ее на голову и пошел.

– Понятно. Ступай теперь домой и приходи ко мне завтра пораньше. Хочу послать тебя на мызу. Может, и сам поеду с тобою, на второй лошади.

* * *

– Ну вот! – Лутс входит в комнату и сожалеюще разводит руками. – Теперь мы потеряли возможность приятно провести вечер.

– Фуй, – возражает госпожа Тоотс, – неужто вы надеетесь на приятный вечер или приятное утро тут, в Паунвере?! Это такое скучное гнездо, где бесполезно что-нибудь предпринимать. Самое злопыхательское место не только в Эстонии, но и во всем мире. Вы, конечно, вольны по впечатлениям юности писать о нем всякие чувствительные истории, но в действительности жизнь в этих краях совершенно иная. Вообще, писатели – народ довольно-таки странный: то ли они недостаточно знают жизнь, то ли не осмеливаются изображать ее такой, какой видят… даже и те, кого считают истинными реалистами. Вечно-то впадают они в сентиментальность и пытаются идеализировать то одного, то другого героя, да и саму жизнь. В конечном же итоге, положительное, по их мнению, свойство какого-нибудь действующего лица на поверку оказывается всего-навсего обыкновенным эгоизмом.

– Ог-го-о! – младшая сестра усмехается.

– Что – «ог-го-о»? Я вправе так говорить, я на белом свете делала и то и другое: и жила, и читала книги. Сравнение напрашивается само собой… если у тебя мало-мальски трезвая голова. Ты, Алийде, конечно же, не можешь рассуждать о таких вещах.

– Правда? А если кое-кто настолько однобок, что во всем винит только других, тогда как сам ничуть не лучше тех, кого поносит?

– Много ты понимаешь! – Тээле краснеет от раздражения. – Иди-ка ты…

– Стоит ли идти так далеко. – Лутс закуривает папиросу. – Думаю, будет лучше, если мы попытаемся спасти то, что можно спасти. Давайте-ка для начала выйдем на улицу, побродим немного, рассеемся, а там будет видно, во что это выльется. Здесь, в задымленном помещении не место для долгой беседы.

– А-а, понимаю, – кивает госпожа Тоотс головой, – вы хотите отвести нас в Юлесоо. Между прочим, это весьма похвальное желание, но будьте уверены – номер не пройдет! Еще того не хватало, чтобы я за ним бегала!

– Нет, госпожа Тоотс… – хочет что-то сказать лысый писатель, но молодая женщина, рубанув рукой воздух, нетерпеливо перебивает:

– Оставьте же, наконец, это «госпожа Тоотс»! Неужели вам трудно называть меня, как прежде, Тээле? Не думайте, будто я настолько тщеславна, что хочу непременно быть какой-нибудь госпожой. Конечно, и я тоже называла вас «господин», но ведь и это была та же рисовка. Останемьтесь же между собою теми, что мы есть.

– Хорошо! С радостью! Итак, дорогая Тээле, у меня отнюдь не было такого плана – склонить вас немедленно идти в Юлесоо. Отвести же я и вовсе не в состоянии. Я всего лишь намеревался совершить пешую прогулку в знаменитую деревню Паунвере.