Будни
Шрифт:
Ух-Петух приносит бутылки на стол, угощает соседей и обращается к Либле чуть ли не приветливо:
– Может, хошь какой закуски к пиву? Поди, глянь там, на стойке – какую-никакую рыбешку… Небось я заплачу.
Невиданное дело! Хитрый звонарь сразу же догадывается, что сегодня произойдет что-то совершенно необыкновенное; чтобы Ух-Петух угощал его из одной только доброты – в это Либле верит так же мало, как в сновидение. Но Бог с ним. Небось время покажет!
Пьют пиво, закусывают «какой-никакой рыбешкой», беседуют о том, о сем. Все, кроме расхристанного мужичка, выставляются друг перед другом. Хвастаются, похваляются – послушаешь, так можно подумать, будто тут собрались сплошь важные и значительные
Наконец Ух-Петух тычет в звонаря мундштуком трубки и говорит:
– Гляди-ко, Кристьян, я хочу тебе кое-что сказать. Боюсь, как бы ты часом не захмелел, тогда с тобой и не поговоришь толком. Отойдем-ка на пару слов.
Ух-Петух отводит Либле в жилое помещение корчмаря, усаживает за стол и открывает буфет.
– Я тебя, звонарь, знаю, – произносит он от шкафа, глядя на Либле через плечо, – ты ж до вина сам не свой, как старая баба до дождевой воды, поставлю-ка я тебе еще один забористый шкалик. Очень забористый. Тогда поговорим чуток о деле.
– Чего там, я вроде как не прочь.
Лишь после того, как Либле, распробовав угощение для гостей и, почмокав губами, останавливает на брате корчмаря исполненный дружелюбия взгляд, Ух-Петух чешет черенком трубки бровь, дотрагивается до плеча звонаря и наконец-то заговаривает о своем деле:
– Гляди-ка, Ристьян, задумал я торговать льном. Скока ж можно все пить да пить, словно ты корыто какое.
– Это всем планам план, – поддакивает «Ристьян», внимательно слушая собеседника. – Все льноторговцы разбогатели, все, сколько я их знаю.
– Ну, которые разбогатели, те разбогатели, а все ж таки того не знаешь наперед, что тебе завтрашний день сулит, но гляди-ка, ты вроде как человек в этих краях свой, присоветуй-ка ты мне какую-никакую стоящую невесту. Я бы сперва женился, а потом уж и завел свое дело или как оно там.
– Гм, стоящую невесту… – звонарь скребет в затылке.
– Ну да, чтобы у нее все ж и деньжата водились.
– Какая ж тебе нужна – молодая или старая? А вдовушку не хочешь?
– Отчего ж! Мне все одно. Те, очень-то молодые, не Бог весть какое добро – они разборчивые. А такую, смотри-ка, которой сто лет стукнуло, тоже вроде как не хочется. Кабы взять лет сорока или вроде того. Да нашлась бы такая, чтобы в грамоте разумела и деньжата все ж тоже водились. Я бы поставил ее дома лен принимать – вроде как за подмастерье.
Звонарь сворачивает себе цигарку и погружается в раздумье. Ух-Петух ожесточенно сосет свою трубку, ждет.
– Ну а ежели, – поднимает наконец мыслитель свое заволосатевшее лицо, – ну а ежели у нее и хутор есть, вроде как в приданое, тогда как?
– И того лучше.
– А какой у меня навар будет?
– Я дам тебе сто рублей.
– Заметано! По рукам, и смотри, держи слово! В следующее воскресенье запрягай лошадь, прихвати с собою стоящего вина – и покатим! Я свезу тебя на место, там такая гладкая бабенка, что глазу отрада. Вдова… но не старая. В аккурат такая, сорокалетняя, как ты сейчас сказал. И – большой хутор. Что до грамоты – не знаю, но, небось, она и это разумеет получше нас с тобой. Только смотри, не жмись, прихвати подходящее вино и закуску, покажи, что и ты вроде как мужик при деньгах, а не какой попало.
– А где она живет-то?
– Где живет, там и живет, небось, я тебя к ней доставлю.
– Заметано! Но и ты тоже будь мужиком, Ристьян, загодя-то не напивайся, как поедем-то. А теперь держи язык за зубами, не разболтай допрежь времени – не то ни гроша не получишь. Запомни это. Вот тебе еще шкалик, и ступай отсюда домой, достанет тебе на сегодня.
В
– Я еще ни разу в жизни не сватался, – говорит Ух-Петух, оборачиваясь к Либле, – даже не возьму в толк, что там надобно говорить.
– Никакой хитрости тут нету, – отвечает звонарь. – Небось я скажу, что надо.
– Только не болтай глупостей!
– Еще чего надумал! За кого ты меня считаешь? Когда это было, чтобы Кристьян Либле за словом в карман лез? От тебя вроде как одно требуется – выкладывать на стол припасы. Да и трубкой нынче не пыхай, нынче станем курить одни папиросы. Покажем, что мы парни с понятием.
Двое парней с понятием въезжают на хорошей рыси во двор хутора Пуртсли, выбираются из саней и привязывают лошадь к дверям конюшни.
– А вино мне счас с собой забрать? – нерешительно спрашивает Ух-Петух. – Или приду за ним опосля?
– Прихвати сразу, чего тут мудрить, – подбадривает звонарь – как видно, он весьма уверен в успехе предприятия.
И такая магическая сила заключена в одном только слове «хутор», что Ух-Петух, этот массивный характер, становится совершенно беспомощным и слушается приказаний звонаря, словно маленький ребенок. Там, возле тех двух расторопных барышень, этот Который-Моложе чувствовал себя как дома, но здесь ему словно путы надели на ноги. Либле же держится во всех отношениях молодцом, разве что входит в помещение излишне шумно, – у сидящих за столом обитателей хутора создается впечатление, будто звонаря кто-то втолкнул через порог в комнату.
– Ну, хлеб да соль! – Либле расставляет ноги циркулем и стаскивает с головы шапку-ушанку. – А что, самой хозяйки нет дома?
– Спасибочко! – отвечает батрак, мужчина уже в летах и чуть ли не хозяин на хуторе. – Проходите в заднюю комнату, хозяйка там.
И сразу становится ясно, что при виде посетителей, как сам батрак, так и прислуга, и старуха Леэну прямо-таки сгорают от любопытства. Леэну держит ложку возле рта точнехонько до того мгновения, как гости исчезают за дверью задней комнаты, после чего толкает прислугу коленом и сверхтаинственно шепчет:
– Гляди-ка, их все подсыпает. Небось и эти за тем же самым пожаловали – уж свататься, так свататься. Правду говорят, ежели они когда ходить начнут, так и ходят, будто в кузню, а не то жди хоть десять лет – ни один не заявится. Главное, чтобы за тобой кто-нибудь гоняться начал, тут и у других глаза открываются.
Прислуга пытается расслышать, о чем разговаривают в задней комнате, батрак хмурит брови, бросает ложку на стол и растягивается на кровати – ему гости не нравятся.
А в задней комнате события развиваются своим чередом. Когда ее порог переступают два бравых гостя из Паунвере, хозяйка хутора Пуртсли и предприниматель Киппель сидят за столом, наслаждаясь воскресной пищей. Обстоятельства таковы, что все четверо, как люди в житейских делах искушенные, сразу же чувствуют недоброе. И более всего повинна в этом сомнительная корзинка под мышкой Ух-Петуха, которая говорит ясным языком. Первым приходит в себя Кристьян Либле, считающий своей прямой обязанностью говорить и действовать вместо растерявшегося брата корчмаря.