Будни
Шрифт:
Но смотрите-ка – в самый критический момент рыжеголовый приходит в себя и мгновенно осознает серьезность положения. Как раз, когда волосатые, похожие на пугающие сучья киуснаской березы руки приближаются к вороту его пиджака, Аадниель успевает отшатнуться на шаг назад, поднимает утюг и «врезает» по запястью нападающего.
– Ишь, скотина! – Ух-Петух быстро отдергивает руки и отступает в свою очередь. Его мощная трубка со стуком падает под стол. Сопение, шуршание, кряхтение, пыхтение и, возможно,
– Ну, дак как оно будет, барышни? Небось, вы за меня все ж не пойдете?
– Нет, – отвечает Маали, жизнедеятельный дух которой вернулся к ней так же скоро, как и покинул.
– Отчего ж эдак-то?
– Мы еще слишком молодые, нам надо еще подрасти.
– Тьфу, – Ух-Петух поднимается на ноги и втыкает трубку в рот, – ну дак чего мне с вами дальше болтать. Молодые – дак молодые.
Гость вновь разжигает трубку, основательно приминает табак, делает несколько затяжек, бросает на Кийра еще один приветливый взгляд и, не говоря ни слова, скрывается за дверью. И закрывает ее за собою с такой осторожностью, что вся деревня Паунвере сотрясается.
– Так, – победоносно пищит Кийр, – вот он и получил свою вторую половину. Но я ему показал!
– Боже правый! – горестно восклицает Помощник Начальника Станции. – Я чуть в обморок не упала.
Клодвиг уже окончательно приходит в себя.
– Чего теперь-то охать! – говорит она. – Теперь надо посмотреть, не спрятался ли он где-нибудь в углу, чтобы наброситься на Аадниеля.
Клодвиг выходит, спустя несколько минут возвращается и сообщает:
– Все в порядке. Уматывает к центру деревни.
XI
Был воскресный день, как раз первый после того, как Ух-Петух получил от Кийра «тот» удар и последний перед тем, как Лутс и Киппель появились в Паунвере. По окончании церковной службы старый звонарь Либле отправляется в корчму, чтобы пропустить стопку-другую перед обедом. Посетителей в корчме не так-то много, но и не так-то мало, однако голос самого корчмаря перекрывает все остальные.
– Теперь, гляди-ка, подох старый мерин, – честит кого-то корчмарь, – и прихватил с собой мои денежки. Шестьдесят пять копеек остался должен, старый шатун, ушел домой да и протянул ноги. Кто мне теперь выплатит этот долг?! Станешь у жены требовать – так, чего доброго, по голове метлой огреет, мол, незачем было давать. Ну, долго ли, черт побери, так на свете проживешь и продержишься, ежели тебя каждый, кому не лень, обирает и обдирает! Не мог, сатана, вовремя сказать, что помирать собрался!
– Бог в помощь, –
– Только тебя тут и не хватало! – ворчит корчмарь. – Небось, и ты тоже когда-нибудь выкинешь такую же штуку, как этот покойничек.
– Что за муха тебя укусила? Я вроде как пока что не думаю помирать.
– Кто тебя, иуду, знает.
– Что ты зря злобишься! Отмерь-ка мне порцию!..
Злой корчмарь наливает стопку. Либле выпивает, вытирает усы и только после этого осматривается, нет ли в корчме кого-нибудь из знакомых.
Смотри-ка – впрямь есть! Возле окна за столом сидят мельничный батрак, Ух-Петух-Который-Моложе и с ними еще третий – какой-то старик с клочкастыми волосами и обвисшей бородой, – судя по тому, что Либле никак не может вспомнить, где и когда он его прежде видел, последний приехал откуда-то издалека; местные жители, разумеется, звонарю все наперечет знакомы. Старик весь какой-то опустившийся и неряшливый, будто им только что вытирали пол, будто с него соскочил обруч, и он начал разваливаться: одна дощечка – сюда, другая – туда.
– Ну, так здрасьте! – кричит Либле в сторону этого треугольника.
– Знаем мы твое «здрасьте», – отвечает Ух-Петух. – Говорить в корчме «здрасьте» – то же самое, что вина клянчить.
– Как это – клянчить вина! – взрывается звонарь. – Когда это я у тебя вино клянчил? Я только что хлебнул порядком, еще до того, как тебя увидал. Чего ты взбеленился, ты, чужак пришлый!
– Ну, дак поди, поди сюда, Кристьян – протягивает Ух-Петух руку навстречу звонарю, – я пошутил. Садись. На, опрокинь стопку!
– Да нет, чего там, не то опять скажешь, вроде как я из-за этой стопки поздоровался.
– Ничего такого я не скажу. Я и впрямь хотел с тобой, Кристьян, поговорить, но лучше поговорим после. А теперь, поди, присаживайся да не ломайся. Гляди-ка, я от себя закажу еще пару пива, тогда…
Кристьян жмет всем троим руку, садится рядом с расхристанным хуторянином, и вот тут-то и происходит нечто такое, чего в Паунвере отроду не видывали и не слыхивали: младший (?) брат корчмаря заказывает две бутылки пива от себя.
– Юрка, открой-ка нам пару пива, – кричит он брату… – за мой счет!
«Юрка» делает большие глаза, но все же зацепляет бутылочную пробку прямехонько по центру тем похожим на коготь ястреба «крючком», который у него в руке. При этом лицо у корчмаря такое, будто он извлекает из могилы «этого старого мерина», прихватившего с собою на тот свет его, корчмаря, шестьдесят пять копеек. (Между прочим, заметим, корчмарь вовсе не так рассержен, каким себя выказывает, ему лишь хочется, чтобы клиенты поверили, будто он – человек обиженный.)