Bye-bye, baby!..
Шрифт:
Давай, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля! давай, сделай это!..
Я возвращаюсь к началу строя, к началу леса, к началу пути, и с замиранием сердца толкаю самую первую костяшку домино.
Принцип срабатывает. Не сразу, но срабатывает.
Кость заваливается, быть может – слишком медленно, слишком лениво (реальность сна это допускает), следом за ней опрокидывается еще одна, и еще: темп падения все убыстряется, подобно тому, как набирает ход скорый поезд. В своем сне я еще успеваю подумать о том, что сравнение с поездом вполне уместно.
Беги и не оглядывайся, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля!..
Мне сразу же удается набрать приличный темп. Наверное, я могла бы бежать даже быстрее, если бы не курила, – но и этой скорости достаточно. Теперь мы движемся параллельно: я и поезд, составленный из падающих доминошных костей. Краем глаза я вижу какие-то неясные, неизвестно кому принадлежащие тени. Смазанные силуэты людей, которые живут в пансионе на улице «Соnсерcion Jeronima.13». Ленточки от бескозырок. Венерины мухоловки. И еще что-то, столь же неаппетитное и наполняющее душу безотчетным страхом.
Мне нужно остановиться, перестать нестись.
Но если я остановлюсь, то снова окажусь на путях и поезд-домино обязательно меня раздавит. И поэтому я бегу, бегу, бегу – к горизонту, где еще возвышаются несколько десятков 6 – 1.1 – 6.
Все заканчивается также внезапно, как и началось.
Принцип домино заманил меня в ловушку, у края горизонта разверзлась пропасть; туда летят последние кости домино. Туда же срываюсь и я.
Элины-Августы-Магдалены-Флоранс больше нет?
Реальность сна это допускает.
Но я не сплю. Я лежу с закрытыми глазами в собственной постели и вяло думаю о том, что мне приснился кошмар. Впервые в жизни. И еще о том, что во рту у меня стоит великая сушь и надо бы спустить ноги с кровати и (по-хорошему) пойти на кухню, глотнуть воды из чайника. Давно пора это сделать, чего я боюсь?
Что сон продолжается.
Что, спустив ноги с кровати, я не обнаружу пола, а обнаружу пустоту, и снова буду вынуждена падать вниз. Сбившаяся простыня под рукой, подушка в изголовье – э-э, нет, меня не обманешь, реальность сна может прикинуться и подушкой.
– …Мау-у…
Домино, мальчик мой!
Он произнес свое «мау» с видимым беспокойством, он действительно волновался обо мне, а может, чего-то требовал?
Я наконец-то открыла глаза и вздохнула с облегчением: шторы «павлиний глаз» на окне, тумбочка с правой стороны кровати и лампа на ней, сложенные стопкой книги. Я – дома, я – не сплю, кошмар (если это был кошмар) кончился.
– Приснится же такое, – виноватым голосом сказала я Домино. – Я кричала во сне, малыш? Я тебя испугала?
Кот сидел в метре от моего лица, на краю кровати, и разглядывал меня в упор. На какую-то секунду мне стало не по себе от его пристального, почти человеческого взгляда.
Будильник показывал половину восьмого.
Все равно пора вставать, работу еще никто не отменял.
Пошарив
Той, да не той.
Едва до меня дошло, что фотография не та, я подхватила альбом и впилась в снимок глазами. «Найди десять отличий, найди десять отличий», – вертелось у меня в мозгу. Отличий было не десять, много меньше, но они полностью изменили смысл фотографии. Нет, забор остался, как остался остов здания на заднем плане. С рекламными щитами все тоже было в порядке, во всяком случае – с правым. А до левого я не добралась, уставившись в самую середину фотографии – туда, где еще вчера был мужчина с тростью.
Вместо мужчины на снимке красовался Домино. Он шел в том же направлении, что и исчезнувший гуляка; фланировал, держа свой тонкий крысиный хвост параллельно тротуару. Домино был взят объективом слишком далеко, чтобы рассмотреть его в мельчайших подробностях, но шесть пятен на боку… Их ни с чем не спутаешь.
Ошеломленная, я перевела взгляд на подпись под снимком. Со вчерашнего дня она не претерпела никаких изменений:
MADRID. 1933.
В 1933 году канадских сфинксов – в отличие от сумочки-конверта и Гитлера – в природе еще не существовало. Они были выведены много позже, в шестидесятых, тогда каким образом коту удалось попасть на снимок?..
– Что за фигня? – задала я риторический вопрос, прекрасно зная, как будет выглядеть ответ:
«Мау-у!»
Скорее всего – это какое-то наваждение, остаточные явления ночного кошмара. На секунду успокоив себя подобным образом, я крепко зажмурилась и крепко ущипнула себя за руку. И снова открыла глаза: кот со снимка никуда не исчез, разве что хвост его слегка опустился.
И еще – второй рекламный щит.
Вчера он был заполнен людьми, стоящими на крыльце. Теперь вместо семи (или восьми) силуэтов я видела лишь лицо, максимально укрупненное. Лицо принадлежало молодому человеку, и его можно было назвать даже красивым, если бы не ощущение опасности, от него исходящее.
Лицо было незнакомо мне, я никогда не видела этого юношу прежде. Даже мельком, даже вскользь, в вагоне метро, в магазине, в химчистке, в редакциях изданий, где я когда-либо работала. Иначе я обязательно вспомнила бы его черты -
такие лица не забываются.
«Jeroglifista» – было выведено под подбородком молодого человека. «Jeroglifista» вместо вчерашнего «Concepcion Jeronima. 13».
Я рывком захлопнула альбом – если бы из него вдруг полезли ядовитые змеи, вряд ли я сделала бы это быстрее. Так же быстро я запихнула «Мир Анри Картье-Брессона» под кровать и повернулась к коту: