Целитель
Шрифт:
— Доктор… я глазам своим не верю…
— В этом помочь ничем не могу, — улыбнулся Егор, — все закончилось удачно, приглашаю вас с сыном к себе на ужин… в баньку. И вас, конечно, Геннадий Иннокентьевич. Жду через час, Аня покажет вам дорогу. Сегодня Сережа уже прошелся, до баньки дойдет еще и обратно потом. И больше никуда, никаких просьб к нему встать и пройтись.
Сережу парил в сауне сам Егор двумя вениками — пихтовым и березовым, помассировал мышцы ног, накупал в бассейне и отправил в палату спать. Мужчины еще остались побаловаться местным коньячком.
— Хоть
— Велик — это точно, — поддержал его Карамзин, — у меня на колене даже старые рубцы исчезли. Куда делись — непонятно. Егор Борисович, поехали с нами в Москву — клинику, домик, машину: все организуем в лучшем виде.
— Нет, ребята, Москва — это большой муравейник, суета, пробки на дорогах. А здесь воздух, зимой снег чистый и белый, как в сказке, тайга, речка. У меня здесь сын родился, жена…
— Егор Борисович, скажите честно, что мы для вас можем сделать? — спросил Войтович.
— Всех порвем и купим, это точно, — поддержал Карамзин.
— Помочь можете. Недавно министр здравоохранения позвонил нашему руководителю облздрава Кириенко и поставил ультиматум — если тот не уговорит меня переехать в Москву, то его уволят. В Москву я не поеду, а с другим начальником облздрава работать не хочется. Начнет отправлять комиссии, выяснять мою профпригодность и так далее.
— Профпригодность, — ударил кулаком по столу Карамзин, — хрен им, а не комиссии. Вот она вся профпригодность, — он поднял свое колено, — и сын его. Этого им мало?
— Не переживайте Егор Борисович, вопрос в пять минут решим, — подтвердил Войтович, — пусть Кириенко работает и вам помогает. Вашего человека в обиду не дадим.
Утром, опохмелившись, Войтович и Карамзин пришли в приемную.
— К Егору Борисовичу можно?
— Он на операции, просил передать вам наилучшие пожелания, — ответила Клавдия Ивановна.
— Он скоро освободится?
— Не скоро, у него еще пять операций сегодня.
— Жаль, нам домой надо, хотелось бы попрощаться лично.
Самохина развела руками. Карамзин вдруг вспомнил:
— Костя, мы же за лечение не заплатили.
— Доктор сказал, что ничего не нужно, — пояснила Клавдия Ивановна.
— Как это не нужно, сколько мы вам должны? — спросил Войтович.
— Доктор запретил мне говорить и брать деньги.
— Гена, ты в Германии на сколько раскошелился?
— На двадцать Евро, — ответил он.
— Двадцать Евро — это миллион двести шестьдесят по курсу. Вот тебе и цена. А ДЦП посложнее будет. Подождите.
Войтович сходил в палату и вернулся, положил на стол десять пачек красных купюр. Карамзин положил четыре.
— Я не возьму деньги, я не могу, — пояснила Самохина.
— Сожги, если не можешь, — ответил Войтович.
Он ехал домой и все не мог насмотреться на сына, радости не было предела. Как только на дороге появилась сотовая связь, он связался с женой, та затараторила сразу:
— Костя, куда ты пропал, я уже извелась вся, два дня ни слуху, ни духу, уехал
Войтович отключил связь, настроение испортилось. Даже про сына и не спросила ни разу… сука болтливая. Она перезвонила сама:
— Извини Костя, я слушаю.
— Про сына бы лучше спросила, чем всякую хрень молоть.
— Извини, Костенька, как наш сынок, как Сережа, помог ему доктор? Наверное, надо было в Германию ехать, там врачи лучшие, ты же знаешь это прекрасно. Мы бы денег не пожалели, только бы сынок стал здоровым. Мы же все для него готовы сделать…
— Заткнись, — оборвал ее муж, — Сережа здоров, своими ногами ходит.
Он отключил телефон совсем. Как только земля таких балаболок на себе держит.
— Мама опять много говорила? — спросил сын.
— Ничего, Сереженька, ничего… она же твоя мама, волнуется. Вырастешь, станешь жениться — проверь подругу на словоблудие.
Он улыбнулся и обнял сына. В Москве связался с министром здравоохранения:
— Я в Н-ске был, ездил в Пороги к доктору Сибирцеву. Сын у меня инвалид, ДЦП, сам не ходил, теперь ходит и здоров полностью. Сибирцев врач и хирург, он не академик, он от Бога. А ты, говорят, на местного руководителя облздрава наехал… Со мной к Сибирцеву Карамзин летал, он тоже считает твои действия неправильными, с Президентом дружит… Позвони в Н-ск и извинись, если работать хочешь, конечно. Извлекай выгоду в том, что Сибирцев в России живет, а не в Штатах или в Европе.
Войтович не стал дожидаться ответа, понимая, что с ним согласятся. Он уже думал о другом — в Североянске был когда-то аэропорт местных авиалиний и его надо вернуть к действию, тяжело тащиться на машине четыреста километров. И вышку сотовой связи в Порогах поставить… Войтович связался с губернатором.
Самохина убрала в сейф оставленные на столе семь миллионов рублей, сообщила Сибирцеву о деньгах.
— Ты их официально не проводи, будем считать, что сожгла, — посоветовал он, — жизнь такая. Загубил меченый страну, а мог к тому же рынку прийти только под контролем государства, превратил демократию во вседозволенность. Вот его плод — наша деревня, ранее процветающая с тракторами, машинами, комбайнами, фермами… А сейчас что? Одна пилорама да куча домов пустующих. Депутат с олигархом семь миллионов на стол бросили — не возьмешь: сожги. А попроси их на здравоохранение по одному рублю в месяц перечислять — удавятся.
Самохина смотрела удивленно на зятя, не понимая, что происходит с ним, спросила:
— Так зачем принимали их?
— Я не их принимал, я помогал Кириенко. Медицинская помощь здесь вторична.
Сибирцев не стал вдаваться в подробности. Теща перевела разговор на другую тему:
— Мама Анина, Виктория Михайловна, без работы. Может ее к нам вместо тети Гали взять?
Егор понял, что женщины уже обговорили этот вопрос, и Тоня почему-то не захотела спросить его. Соображает, улыбнулся он. Ответил: