Цесаревич
Шрифт:
– Рады стараться Ваше величество.
– Рявкнул строй.
Николай ушел. Из строя вышел Алексей.
– Господа офицеры! Я присоединяюсь к словам отца и государя. И пусть мы сегодня изрядно устали, но вряд ли кто-то сумеет сегодня уснуть. Прошу всех проследовать в Монплезир, где вас ждет настоящий офицерский фуршет. Чтоб нервишки успокоить, ну и чтоб сон был без кошмаров. Поверьте, это то, что надо после таких приключений. Я после первого своего покушения, так и спасался. Вот.- Он ткнул пальцем в друга.- Борис подтвердит. Так что вольно, разойдись и милости прошу за мной.
Алексей с Борисом ограничившись по паре бокалов шампанского, под шумок покинули вечеринку и отправились к себе.
– Слушай Леха! Я когда тебя бледного и в кровище увидел, чуть не помер.
– А меня весь вечер колотило. А как та бабенка закричала, так как рукой сняло. И до сих пор спокойный как слон.
– Не. Это у меня всегда так. До боя трясет, во время боя, спокойствие, после боя отходняк. Сегодня вот не было. А вот тебя в крови увидел, и все оборвалось прямо.
– Вот теперь ты представляешь, что со мной твориться, когда ты в очередной раз помираешь. Ладно, хорошо, что все хорошо кончилось. Давай спать.
Для мальчишек все закончилось. Для генерала Спиридовича, все только начиналось. Полиция Петрограда и пригородов была поднята по тревоге. Поднимались в ружье военные. Среди ночи поднимались обер-полицаи других городов. И там начиналась такая же катавасия. Прокатилась волна арестов. С боем брались мастерские бомбистов и схроны. Волна арестов сумела даже скакнуть в ближайшее зарубежье. Тюрьмы забивались политическими под завязку. Следователи ночевали на работе, выпивая цистерны кофе и выкуривая вагоны вонючих папирос. Генерал накачивал, вставлял фитили, устраивал разносы, просто скандалил и изредка устало благодарил. За сутки русское подполье потеряло более половины своих руководителей и до восьмидесяти процентов среднего звена. Мелочевку просто не считали, запирая в камеры, на потом. Была взята партийная касса. Накоплены горы компромата на промышленников, пытающихся заигрывать с террористами. Перекрыты каналы поставки литературы и оружия, как внутри страны, так и из-за границы.
Николай II услышав доклад Спиридовича, пришел в ужас. Сидевшие в кабинете Алексей и Борис молчали с бледными лицами. По окончании доклада, уточнений и распоряжений царя, Борис попросил слова и задал генералу достаточно странный вопрос.
– Я не совсем понял, вы задержали Ульянова, Бронштейна и Джугашвили? Вы заявляете, что по совокупности доказательств им грозит ссылка, либо оправдательные приговоры?
– Именно так.
– Господин генерал. Я умоляю вас этих господ в одну камеру в Петропавловку. Дайте мне месяц, потом выпускайте их куда хотите.
– Что ты задумал?
– Ткнул приятеля под ребро Алексей.
– Это личное. Поверьте, так надо. Ваше величество прикажите. Это будет мой грех. Пожалуйста. Сделайте, как я прошу.
– Александр Иванович, это возможно?
–
– Нет. Это личное.
Просьбу исполнили. Борис метался по городу. Закупал реактивы, консультировался у физиков и химиков. В конце концов, привез в тюрьму Петропавловской крепости набор тюремной посуды на три персоны.
– Посуду из камеры не доставать.
– Инструктировал он надзирателей.
– Пусть моют сами. Воды, чая и прочих напитков заключенным не жалеть. Захотят добавок каши или баланды, давать сразу. В камере не убирать. Выдать им отдельную швабру и тряпку. Из камеры ничего съестного не принимать. Сразу выкидывать. Это понятно. Узнаю, что правила нарушили, сгною лично.
Заключенных освободили в первых числах декабря. За день до освобождения их по одному вызвали в допросную комнату. За столом, вместо зануды-следователя сидел мальчишка в расшитом френче.
– Ну, привет вам, Владимир Ульянов-Ленин. Почему-то именно таким я вас и представлял.
– С кем имею честь?
– Вошедший закашлялся глубоким грудным кашлем.
– Я догадываюсь кто ты. Царский фаворит.
– Он самый.
– Значит это идея царя согнать нас в одной камере.
– Нет! Это моя просьба была собрать всех пауков в одной банке.
– Ну и что ты этим добился? Завтра нас отпустят.
– Дорогой наш Владимир Ильич, от лица всех пионеров погибшей империи разрешите пожелать вам сдохнуть в мучениях. Я безумно рад, что в этой истории вам не удалось залить страну кровью. Что вы не смогли дважды разрушить империю, в семнадцатом и девяносто первом. Вы юрист недоучка. Используя нежизнеспособную теорию, сотворили лженауку. И я безумно рад, что вырвал вам ваше вонючее жало. Очень скоро вы сдохнете. У вас не простуда, а надеюсь рак в самой запущенной стадии.
– Вы отравили меня?
– Глаза вождя мировой революции забегали, пальцы скрючило, на лице застыл ужас.
– Это подло.
– Ни чего не докажете. Современная наука не может лечить рак, и не знает, как им заразить. А я знаю. Конвой! Увести. Следующего.
– Лейба Давидович! Ой, я таки вас умоляю. Такой был хороший мальчик. Подавал надежды родной маме. Старик, ну зачем ты влез в эту клоаку. С Ульяновым все понятно. У него сифилис не залеченный и он мстит за брата. Но вы Лев революции, практически создатель Коминтерна. Оно вам таки надо было?
– Прекратите паясничать.
– Арестант кашлянул и стер платочком кровь с губ.
– Кто ты такой мальчишка?
– А я всего лишь мальчишка. Чей прадед твоей подписью был расстрелян без суда и следствия. Собственно ты мне не интересен. Просто фамилию знакомую услышал, и не отказал себе в радости поглумится над проигравшим. Конвой! Увести. Следующего.
– Да кто ты такой-то. Что я тебе сделал?
– Шагай политическая проститутка Троцкий. Скажи спасибо, что я тебя убил, твой классовый враг, а не заботливый ледоруб товарищей. Пшел вон.