Чародей
Шрифт:
В этом году дух наших больших перемен вскипел весельем. Я имею в виду первую смену, без Веры Матвеевны, которая приходила к двум часам. Прежде мы, усевшись поудобнее, неторопливо пили горячий чай, принесенный мамой, покусывали
пряники из кукурузной муки, подслащенные свекольным сиропом вместо сахара. Говорили мало, негромко. Одним словом, отдыхали, если не выпадала очередь дежурить. Теперь же хохот не смолкал ни на минуту. Анекдоты, побасенки, подначки… Даже перед учениками неудобно, которые стали скапливаться под окном и у дверей учительской. Меня не слушают, говорят в полный голос и смеются до колик. Юрий взял за привычку потешать коллег рассказами о том, как он в шестом классе перевоспитывал меня:
— Стали рассаживать по партам — мальчик — девочка, я не стал дожидаться, к кому меня посадят, сам сдвинул Татьяну к краю и уселся рядом. Вот, думаю, лафа сидеть рядом с отличницей: и подскажет, и контрольную легко сдуть… А она ни в какую! Хотел на русском слизнуть задание по математике, так она поставила сумку в проход у парты. Провел воспитательную работу — ткнул легонько кулаком в бок… Не действует. Тогда пером ширнул раз пяток… Терпит, тетрадки не дает, но и руку не поднимает, чтобы пожаловаться… И то хлеб, думаю… Она носила две косы, толстые, все за спину откидывала. Учительница повернулась к доске, я быстро сунул руку ей за спину и как дерну за косу… Она бах головой об спинку парты… Аж слезы заблестели. Маленькая… а я не жалел, аспид. Обозлилась и бросила-таки мне тетрадку. Дескать, подавись, недоумок. Ничтоже сумняшеся, списал, но вину, наверно, все-таки чувствовал, потому что на перемене сбегал домой и принес ей пирожок с курагой… В качестве откупного…
Если контрольная в двух вариантах, ткну, чтоб делала мой, делает, а я списываю… Не дурак, сам бы вполне справился, но ленился что ли… Да нет, скорее действовало желание поозорничать… Учителя очень доверяли отличнице. Не обращали внимания, какой вариант она выполняет… Первой заметила нарушение русачка. Спрашивает:
— Почему, Таня, ты выполнила вариант соседа?
— Мне показалось, что второй труднее…
— Не хитри! Осадчему хотела помочь? Помогла… Обоим по единице!
Разоблачили… Наверно, это была ее единственная единица за все годы учебы. Но я не пострадал. Соседство отличницы действовало положительно. Начал думать самостоятельно… Вот так-то сидеть за одной нартой с начинающим шалопаем!
— Не столько с шалопаем, сколько с инквизитором… Уроки напролет рисовал на меня
карикатуры… То в профиль, то в анфас… Мучил прямо своими уродками, — сердито
вмешивалась я.
— Побойся Бога, Татьяна Павловна! Это были прекрасные портреты! Тупой крючочек — это носик. Полукруг — щечка. Точка с загогулиной — глазок. Полбантика — ротик. Растрепанный кусок толстого каната — это коса. Готов чудный портрет в профиль. Две урючинки — щечки, пипочка — носик, две точки с загогулинами — глазки. Прелестный бантик — ротик. Два растрепанных куска толстого каната — две косы. Чудный портрет в анфас. Так старался передать красоту, а она называла это карикатурой. Выхватит листок — и в сумку! Наверно, дома втихаря любовалась собой… Целую галерею ей создал. Верно, до сих пор эти портреты хранятся в отдельном альбомчике… Угадал?
Забыв, что рядом ученики, мы хохотали, как одержимые.
— Угадал, как всегда. Печка до сих пор их бережно хранит.
— Сожгла? Это же варварство! Вот видите, как недостойны женщины рыцарских подвигов! — закончил Юрий под взрыв громкого хохота.
Через какое-то время — новая байка.
— Я был кум королю и сват министру только на немецком. С учителем разговаривал, как с товарищем. А по другим предметам шел ни шатко, ни валко. Математику у нас преподавал бывший дворянин Николай Филиппович, бывший офицер, светски воспитанный человек. Строгий и справедливый. Мы его побаивались А Татьяна вроде совсем не боялась. Однажды он зашел в класс сильно сердитый. Спрашивает: "Кто напишет на доске алгебраическую формулу полусуммы?" Молчим, ни одной руки. "А полуразности?" Опять ни одной руки. Он завелся еще сильнее. Вызвал одного- тот стоит столбом. Второго… третьего… Возле доски усами выстроились оболтусы. И я стою с краю, у двери. Тогда Николай Филиппович вызвал Татьяну. Она вышла и говорит со смехом: "И я
тоже не знаю!" Он как загремит: "Дура, смотри!" Схватил ме и зло, так что крошки посыпались, застучал по доске: " А плюс бе, деленное на два — это полусумма! Поняла, дура?" А сам костяшками пальцев несколько раз стукнул ее по лбу. Она продолжает улыбаться. Он с еще большей злостью застучал по доске: "А минус бе, деленное на два, — это полуразность! Теперь поняла, дура?" И снова постучал ей по лбу. Пальцы его в мелу, все лицо ей припудрил. Нам не до смеха, дрожим. Ей бы кивнуть, дескать, поняла, а она вдруг взвизгнула: "Сам дурак! Ничего не объяснял, а спрашивает!" Как он взревел: "Пошла вон, дура!" Схватил ее за шею сзади и, как котенка, выбросил в коридор. Мы врассыпную, кто куда. Я вылетел в коридор и понесся в сад. Залез на яблоню и сижу. Смотрю, бежит Татьяна. Ну, думаю, реветь сейчас будет, а она подбежала к начерченным классикам, бросила плоский камешек и запрыгала на одной ноге, перегоняя его из клетки в клетку. Не ревет! Я слез с дерева, набрал на земле камешков и ну пулять в нее из-за куста. Она бросила прыгать, подошла к кусту. Смотрю, все лицо мокрое, измазано мелом. Ревет! Мне даже жалко ее стало, и говорю: "Поди умойся, а то смеяться будут…" А она: "Пусть смеются, теперь меня из школы выгонят! Сам не объясняет, а спрашивает!" Надо же, довела учителя до белого каления, обозвала дураком и не жалеет об этом, а плачет, что из школы исключат. Я толкнул ее в спину: "Иди умывайся, не позорься!" Она пошла к арыку, и тут звонок с урока. После перемены сидим мы в классе и во все глаза смотрим на Таньку. Должны ее вызвать к директору и выгнать из школы. Не вызывают. А вместо урока истории опять математика. Вошел Николай Филиппович. Руки дрожат, пальцы в мелу, забыл помыть. Подошел к столу и говорит: "Ребята, прошу меня извинить… Забудем этот инцидент. Этот материал я объяснил в шестом "б", а вас сейчас с ним познакомлю. И ты, Таня, прости меня за грубость. Я был абсолютно неправ. Забудем это". Татьяна покраснела, встала и говорит: "Николай Филиппович, честное пионерское, я больше не буду". А у самой кап-кап… Мы застыли столбами. Таньку не выгнали! Учитель попросил прощения у учеников! Ну, ни в какие ворота! Николай Филиппович смотрит с сожалением: "Ничего, ничего… Садись. Только зачем же плакать? Мы с тобой нечаянно позорно опростоволосились. Так что ж, и мне теперь прикажешь садиться рядом и тоже начинать хлюпать носом?" Класс грохнул. Инцидент мирно исчерпан. Зауважали мы учителя еще сильнее, а Татьяне удивлялись, как она осмелилась сказать ему такое. Так же нельзя. Ей повезло, что не исключили из школы, хотя она заслужила. А я до конца уроков посматривал на розовые пятнышки у нее на шее. Крепко же хватанул учитель! Чуть поверну голову — и розовое пятнышко перед глазами. Заметила и грозит мне кулачишком под партой. Я сунул ей свой, чтобы сравнила… Успокоил… Дома я подслушал у родителей, что это русачка на перемене обозлила математика до одури. Вот он и перепутал класс, сильно был злой. А вы сейчас пойдете по классам в хорошем настроении, веселые и добрые. И никто не перепутает пятый класс с седьмым, первый с четвертым… Почему? Потому что я всю перемену заливал вам мозги. Поэтому вы хором должны сказать мне спасибо.
Мы, не сговариваясь, влепили: "Бог подаст!" — и захлебнулись в новом приступе неудержимого смеха. Едва справившись с ним, разошлись по классам.
В один из последующих дней кто-то из учительниц спросил Юрия:
— Вы с Татьяной Павловной учились с первого класса, и тогда же начался ваш роман?
— Во-первых, о первом классе я ничего не рассказывал, во-вторых, речь шла о шестом. Четырнадцать лет… Какой роман! Да даже мысль об этом расценивалась как стыдный позор, а ухаживание воспринималось как проявление величайшей глупости… В седьмом она выставила меня со своей парты, выбрав другого соседа. Я покорно убрался на заднюю парту и только изредка делал набеги в ее тетрадки. В- третьих, никто ее за девчонку не считал, так она отличалась от нас. Назвала дураком учителя, а ее не выгнали. Вроде она имела право, будто она учительница уже. В седьмом классе один раз мы встали перед ней, в знак благодарности за наше спасение на экзамене по истории. Тридцать седьмой год. Прямо с урока увели трех учителей, прислали новых аж из Ленинграда. Историк тоже ленинградец, Константин Дмитриевич. Старые учебники по истории аннулировали, новых еще не напечатали, а уроки идут, программу нужно как-то усвоить… Константин Дмитриевич велел нам завести тетрадки, но не для конспектов, а только для дат. Строго запретил конспектировать что-либо на уроке. Мало ли какую ахинею могут налепить семиклассники и пострадают безвинно… Начиная объяснение, он записывал на доске дату, когда произошло событие, и рядом на карте показывал, где оно случилось. К концу урока на доске уже столбик дат, а через тире название исторических событий, связанных с этими датами. Хронологическая таблица. Учитель велит нам ее переписать и постараться хорошо запомнить. Потом указкой подчеркивает дату и вызывает кого-нибудь повторить, что же произошло в это время. Если класс затрудняется, вызывает Татьяну. На перемене перед уроком истории мы толпились возле нее с тетрадками, она не отказывалась, рассказывала, что знала. Подошла весна, учитель продиктовал нам вопросы, которые войдут в экзаменационные билеты. А как готовиться? Учебников нет, конспектов нет, к учителю не пойдешь, чтобы снова все повторил. На подготовку дали четыре дня. Я сказал Татьяне: "Давай вместе готовиться!"
Эту байку прослушали без смеха. Прихлебывая чай, учительницы оглядывались на меня как на незнакомку. Я предстала перед ними в новом свете, окруженная ореолом исключительности. А в Юрии обнаружился мой крепкий союзник, такой же надежный как Тамара Максимовна.
Директором школы я стала, совершенно не стремясь к этой высокой должности, так как прекрасно понимала, что ни по возрасту (двадцать лет), ни по образованию (десять классов сельской школы) я не имею права брать на себя ответственность за воспитание детей-сирот. Но у войны свои законы. Директорский корпус оголился, мужчины ушли на фронт, и райкому пришлось срочно искать им замену. А я три года работала вожатой в средней школе, в которой еще училась. С утра сама сижу за партой, а во вторую смену с пионерами и октябрятами вожусь. С делами справлялась хорошо, вот и доверили мне школку в сто двадцать учеников в восьми классах, с первого по седьмой. И восемь учительниц, из которых только одна училась заочно в пединституте. После одной из очередных проверок довольный завоблоно оформил мне отпуск в конце учебного года, чтобы в городе сдала экзамены за педучилище вместе с очниками. Сдала, как всегда, на высшие оценки, получила диплом учительницы начальных классов, но продолжала руководить школой — семилеткой, выпускники которой затем продолжали учебу или в старших классах средней школы или поступали в техникумы и училища. И поступали, и успешно учились. Все проверки проходили благополучно, нас не очень хвалили, но и не ругали. Жили мы без громких ЧП, трудолюбиво и мирно, создав собственный мирок, в котором чувствовали себя, как в родной стихии. Мужчины плюхнулись в нее и тоже стали родными. В этом отношении нам очень повезло. Хорошие ребята, раньше, без них было намного хуже. Они быстро освоились в нашей целомудренной компании и приняли ее обычаи без критики и бунта. В течение первой четверти одолевали премудрости построения различного типа уроков. На педсовете по ее результатам не отличались от старожилов.
В один из дней осенних каникул они соблазнили нас устроить поход в Котьму, заросшее лесом ущелье в двенадцати километрах от школы. С гор возили для каких-то промышленных нужд корневища тарана. Знакомый Ивану шофер пообещал подбросить нас к Котьме, но предупредил, что на обратном пути подобрать нас не сможет. Кузов доверху будет засыпан корнями, места не останется. Если не поймаем другую попутку, придется возвращаться пешком.
Горы рядом, но мы там никогда не были. Да и в этот раз в горы не поднимемся, Котьма далеко от настоящих гор. Софья уехала к родителям в город, Вере опасно трястись в кузове грузовика, отправились в поход без них. К началу ущелья домчались мигом. Сгрузились и пошли по широкой тропе вдоль ручья в глубь Котьмы. Все выгорело за лето, деревья и кусты почти без листьев. Прошли вверх на несколько километров. С державной уверенностью стоят деревья грецкого ореха, широко и мощно раскинув толстые нижние ветви, тоже почти без листьев, орехов не видно. Собрали курды. Оставшиеся, видно, осыпались. Мы ногами попытались нащупать их в толстом слое сухих листьев. Находили, но мало. Земля изрыта дикими кабанами. Ни кабанов, ни другой живности не встретили. Ноябрь. Змеи попрятались. Даже птиц мало. В проплешинах между деревьями грецкого ореха — заросли дикой яблони с кислющими краснобокими плодами. Где побольше солнца — кусты алычи, темно-красной, оранжевой, и желтой. Много не съешь, тоже очень кислая. Зато ягоды боярки ешь, сколько хочешь. Терпкие, мучнистые, кисло-сладкие. Собирать их труднее из-за колючек на ветках. На обрывистых берегах ручья — густая неразбериха длинных колючих плетей ежевики. Листья пожухли, открылись дымчато-сизые гроздья ягод. Переспелые, сладкие. Брать их надо очень осторожно, сильно качнешь плеть — ягоды проваливаются вниз, под скопище плетей, совсем не держатся на веточке. Много сухих. Боже, как хорошо! Жаль, поздно приехали. Подбираем остатки. Нужно было устроить такой рейд в сентябре или, на худой конец, в октябре. Двумя группами по три человека мы бродили по ущелью, перекликались и собирали то, что нам досталось после предшественников и лесного зверья. В долине еще жарко. Правда, солнце не так припекает, как летом, но настоящей прохлады еще нет. Персики, виноград, гранаты, инжир, айва… И серый от пыли воздух. А здесь легко дышать свежестью и чистотой. Бодрящий запах осени и близких холодов. Костров не жгли, не пели, дышали полной грудью и наслаждались чудным вкусом сохранившихся ягод ежевики. Юрий с Иваном от Тамары ни на шаг и все время уводят ее от нас. Кто из них ей милей? Юрий, к сожалению. Между нею и Иваном нагло поднялась настырная Вера. Иван страдает, что стал третьим лишним, но ничего с собой сделать не может, не дает Юрию и Тамаре уединиться. Тамара крикнула нам, что пора двигаться вниз. Скоро стемнеет, а идти далеко. Всего понемножку мы набрали полные сумки. Устали, шастая по ущелью, но подгоняли себя, чтобы до темноты выбраться к шоссе. Не успели. Ночь упала сразу, из-за горы поднялась луна, тропка забелела, на шоссе ни одной попутной машины. Вообще никого. Пусто. Двинулись пешком. По обочине пыли насыпано, как снегу зимой, удобнее идти по проезжей части. Шли не торопясь. Пели, травили анекдоты, продолжали праздновать, вспоминая, полюбившуюся Котьму. Возле школьных ворот мы с Тамарой попрощались с друзьями, которые продолжили путь к поселку. Тамара с Соней жили в школьном флигельке, и моя квартира тоже была в школьном дворе. Дома я присела на темной веранде перевести дух после перегруженного впечатлениями дня и заметила, как Юрий стукну в окошко Тамары и она вышла к нему. Они уселись на край школьной веранды. Как можно тише и незаметнее я убралась в дом. Заснула мгновенно. Завтра свободный день, не надо торопиться к восьми.
Проснулась рано, в обычное время. Ни следа вчерашней усталости, настроение рабочее, бодрое, к восьми уже сидела в учительской. К девяти пришла Тамара, а к десяти — все остальные, кроме Софьи и Веры. Могли ведь работать дома, а вот не утерпели, собрались вместе. Разошлись по классам с журналами и книжками. К двум школа опустела. Тамара и я кончали подготовку к завтрашнему дню, оставшись вдвоем. У нее работы не меньше, чем у меня. Тянет две с половиной ставки. Вечером снова пришел Юрий. С полчаса подождал Тамару, пока она что-то дописывала, и они вышли. Тамара сказала: "Пойдем погуляем", — будто предупредила, что не стоит беспокоиться, они далеко не уйдут. Значит, наконец, сделала решительный выбор. Верка победила, испугала Тамару и оттолкнула от Ивана. Мне он с первых минут понравился больше, чем Юрий, и сейчас я искренне его пожалела. Всех покоряла симпатичная мужская мальчишечность, ребячность, бившая из него прозрачным ключом. Эта мальчишечность позволила Вере затащить его в свою постель, а потом поганой гирей повиснуть на его шее и фактически сломать ему жизнь. Используя ребенка, как палку, она постарается загнать упирающегося Ивана в свою вылизанную норку и, навалившись всей своей мерзо — пакостной энергией, будет все глубже заталкивать его в приготовленную ямку. Иван — ведомый. Вера потащит его вниз, а Тамара, наоборот, без принуждения, в чистой духовной атмосфере повела бы его вверх. И была бы очень счастлива, потому что Иван всю жизнь любил бы ее и преклонялся только перед нею. В Котьме было невыносимо видеть, как он мучился, поняв, что надежда на взаимность ушла от него навсегда.