Чародей
Шрифт:
— Не сердитесь на наших мужчин, молодой человек! Пилу убрали, поросль рубить не будем. Мы привезли с собой дрова, костер разожгли. Сейчас будет готов шашлык, чайник скоро закипит… Милости просим к нашему шалашу, составьте нам компанию. А пока примите сей скромный дар.
Студент дара не принял. Стюру это не смутило. Она уверенно взяла его за руку и повела к своему костру. Я загасила печку, поднялась к детям и некоторое время наблюдала, что делалось у костра. Оргия разгоралась быстро. Я была наслышана о судьбе Стюры. Ты знаешь, Текля рассчиталась в детском доме, уехала в город, где Стюра поселилась раньше. С красавцем Игорем у нее жизнь не сложилась, она и не горевала. Замену нашла с ходу, и так много раз… Сначала работала продавцом в большом магазине, потом получила под свое начало небольшую торговую точку на окраине города. Кавалеры, выпивка, разгул, растрата, попала за решетку, освободилась по амнистии. К этому времени область нашу ликвидировали, мы попали под начало соседям. Центр в городе Кызыл- Су. Ну, ты знаешь, он славится тем, что через него идут наркотики из Афганистана. Получила ларек близ областной милиции. Снова проворовалась, но узилища избежала: мохнатая лапа областного масштаба отвела беду, но теперь она обслуживала вниманием милицейское начальство, почти сплошь состоящее из узбеков. До тюрьмы она родила девочку и, по-видимому, сама не знала, кто ее отец. Текля растила внучку, Стюра мало ее и видела, беспрерывные загулы сделали ее алкоголичкой,
Утром я вскипятила чай, ждала, когда с чердака свалится моя проголодавшаяся троица. Приезжие утихомирились, спали вповалку на коврах возле костра, у которого возится Текля. Где-то среди спящих был и студент. В домике его не оказалось. Решила кормить семейство за столом в сенцах, скрыто от пьяной компании. Протерла стол, взялась за веник. Слышу, Стюра зовет: "Хозяюшка, нельзя ли у вас разжиться кипяточком?" Вышла к ней: "Почему же нельзя, — говорю. — Очень даже можно налить вам кипятку, Стюарда Тарасовна!" — "Таня, ты что здесь делаешь?" — "Отдыхаю с детьми." — "И вчера здесь была?" — "Была и вчера." — "Почему не объявилась?" — "Не хотела мешать." — "Мама, здесь Таня с детьми, иди сюда!" — "Сейчас запрыгаю! Как же, Таня здесь!" — "Да ты чо, мама!" _ "А ничего. Спроси дров, наши кончаются. С голой жопой курорты устраивает. Машину до пасеки нанимает! Тьфу!" — "Сейчас запрыгаю. Как же, Текле дрова нужны! Фигу ты у меня получишь, горкомовская посудомойка и подтирка! Тьфу!" — "Стюра, не бери ничего. Пусть подавится!"
Стюра ошалело смотрела то на меня, то на мать. В дела матери она не вникала, и наши детдомовские страсти ей были мало понятны. Я налила ей кипятку, он ушла, сбитая с толку, и забыла поблагодарить. Что я стану свидетельницей вчерашней содомской вакханалии, Текля никак не предполагала. К такой ли жизни она готовила любимую доченьку, красавицу и аккуратистку? Стюре под сорок, но в тело не вошла и вовсю молодится. Бровки подведены, губки подкрашены, глаза потускнели, их синева потеряла глубину и блеск. Одета под девочку. Узенькие короткие брючки, красная кофточка-распашонка с оранжевыми мелкими цветочками… На сухощавых ногах — белые полукеды, очень нарядные. Шляпа из рисовой соломки, ажурная, на тулье — букетик матерчатых ромашек. Все новенькое, импортное… Хоть сейчас в Сочи, а она с этими амбалами. Под солнцем компания гуляк на виду. Все женщины русские, несколько русских мужиков, остальные — узбеки и, наверно, курды или таджики. Преобладает молодежь, одеты в европейское, дорогое, с азиатским шиком. По всем признакам, народ очень денежный. Разговаривают грубо, но материки поутихли. Текля влезла в машину к внучке, компания развалилась на коврах вокруг скатерти. Шумно позавтракали и шумно начали собираться. Текля сидела в машине. Ей, конечно, стыдно за Стюру и за себя. Когда у нас была область, она говорила, что работает в обкоме, а сейчас рекомендует себя заведующей столовой горкома партии. Звучит солидно, но настоящий заведующий — высококлассный повар, а она отвечает за обеденный зал и чистоту в нем, за посуду и скатерти т. е. фактически выполняет работу посудомойки и уборщицы. Это пик ее карьеры. Выше дороги нет. Образование не позволяет. Вот она и тешит себя, представляясь заведующей столовой горкома партии. Прежние приемы воровства она оставила, но не чувствует себя в накладе. Во время дежурства — еда самая лучшая, и дома к чаю всегда навалом конфет, самых дорогих, пирожных и разных печений и пряников, что остаются нетронутыми на тарелках после отобедавших горкомовцев. В шкафах она держит под ключом более десятка очень дорогих сервизов на двенадцать и двадцать четыре персоны. Во время банкетов тарелки и чайные чашки бьются, сервиз списывается целиком, оставшиеся целыми тарелки и чашки разбираются по рукам, кому что достанется. Посуды у Текли полный сервант, кое- что она приносила Ольге как плату за шитье. Однажды принесла супницу, сливочник, масленку и четыре тарелки с одного очень красивого сервиза. Вилки, ложки, ножи, рюмки, бокалы, хлебницы и прочие нужные вещи она не покупала. И квартиру получила, о какой можно только мечтать человеку ее должности. Для работников обкома был построен специальный четырехэтажный дом на тридцать шесть квартир с большими балконами, просторными кухнями и прочими удобствами улучшенной планировки. Текля так ловко провернула аферу, что вселилась в двухкомнатную квартиру в коттедже на трех хозяев, бывшее жилье второго секретаря обкома. У домика плодоносящий сад, разделенный тоже на трех хозяев. В центре сада — большая беседка, где у Текли был свой уголок и стоял стол со стульями. Близ беседки летом бьет фонтан. И дом и сад обнесены высокой металлической оградой из кованых пик. Чужие не войдут. В городе пыль, раскаленный асфальт, машины, шум и выхлопные газы, а в Теклином дворе тихо, чисто, тень в саду и беседке в течение всего дня, от фонтана разносится свежесть, особенно приятная по вечерам. Райский уголок да и только.
Две семьи соседей Текли не приняли ее в свою среду. Обкомовские пенсионеры посчитали зазорным общаться на равных с посудомойкой, поэтому Текля отводила душу у Ольги, часто ее навещая. Вечерами после работы сестра, бывало, шьет, а Текля и ужин приготовит, и на кухне приберет, который раз и постирает… Одна осталась. Стюра забрала девочку к себе, приезжала к матери редко, и Текля измучилась одиночеством, особенно когда вышла на пенсию. Без Оли и ее семьи хоть волком вой, вот она и привязалась к ним. Приходила, когда хотела, открывала квартиру своим ключом и хозяйничала до возвращения хозяев. Иногда жаловалась, что колет сердце. Станет невмоготу, полежит денек — два, полегчает — опять на ногах. Пенсия небольшая, но ей много и не надо. Запасов всяких накопила предостаточно. К Стюре не ездила по понятным причинам, а до Ганнуси было очень далеко. После окончания института она завербовалась на Сахалин бухгалтером банка, потом стала его директором и прожила на острове более двадцати лет. Молодой влюбилась в морского офицера, обещал жениться, но поматросил и бросил. Сына растила одна. После десятого класса парень поехал в Ленинград поступать в институт и, наконец, найти там отца. Ганнуся к этому времени сильно болела, задыхалась, ходила с трудом. Приехала к матери очень по тем временам состоятельной пенсионеркой. Не знаю, за что ей назначалась пенсия — за выслугу лет или по инвалидности, но ее пенсия была больше моей зарплаты. Мать она не застала в живых. Текля умерла в начале зимы. Не проснулась утром. Три дня ее нет, Ольга и пошла узнать, в чем дело. Постучалась — закрыто. Прошло еще два дня. Снова закрыто. Сообщила Стюре. Взломали дверь — труп Текли уже вздулся. Стюра устроила богатые похороны, щедро оплатила обустройство могилы и могильщиков не обидела. Поминали ее Стюра с Ольгой, ни соседи, ни бывшие сослуживцы не пожелали прийти. Ганнуся студенткой была прописана у матери и имела все права на оставшуюся жилплощадь. Сын нашел отца и каникулы проводил в его семье. Ганнуся, как и Текля, осталась одна. Стюра устроила
Вскоре Стюра попалась на торговле наркотиками, угодила в очередной раз в тюрьму и засела крепко. Наркотики тогда были вновинку, процесс вызвал много шуму, Стюра сделалась знаменитостью. Дочку ее увез куда-то муж. Она в семнадцать лет вышла замуж. За могилками Текли и Ганнуси присматривает Ольга. Теклины дети и внуки развеялись по свету, и никто из них вот уже несколько лет глаз не кажет. Вот такая печальная эпопея нашей общей знакомой.
— И вот такую жизнь она как образец рекомендовала нам! — насмешливо сказала Женя. — Не приведи Бог, так закончить свои дни! А говорили, что она колдунья. Почему же не наколдовала счастья своим дочкам?
— Сестра Ольга тоже подозревала ее в колдовстве. Вера бегала по бабкам и тоже всех растеряла. Совсем одна осталась. Дочка умерла в страшных муках. Видно, колдовство матерей падает жуткими мучениями на потомков. Лариса тоже грешна, по-видимому?
— Не думаю. Вот мать ее Галина Семеновна очень похожа на Веру. Образование семь классов, ничего не читает, ничем не интересуется, кроме кухни, обстановки в доме. Пищит от натуги, а лезет в современные барыни. Захара потащила в загс на шестом месяце беременности. Родила дочку и отрезала. Очень похоже на Веру. Внучек дрессирует для высшего барства, не зная толком, что там требуется на самом деле… Жизнь эту Братик ненавидит, а вырваться никак не удается. Пить с твоей помощью бросил, но страдает по-прежнему. Вот скажи, за что ему такое наказание?
— Ты лучше скажи, за что тебе такое наказание? Я, дура, только сейчас сообразила… Ведь ты любишь его… давно любишь и так самоотверженно помогаешь мне, своей фактической сопернице? Прости меня, милая Женечка! За что нам-то такая судьба? Что же, Чародей, ты с нами наделал?
И залились обе слезами. Женя безнадежно махнула рукой и первой пошла умываться. Приведя себя в порядок, уселись на диване в общей комнате.
— Прости меня, Женя, — повторила я. — Не нужно было этого говорить
— Не извиняйся, ты не ошиблась. Мне казалось, что тебе все известно. Юрий давно догадался и мягко дал мне понять, что любит только тебя. Я это и сама вижу. Он был и остался для меня Братиком.
— Нет, Женя, я тебе в подметки не гожусь! Столько лет мы терзали тебя, доверяя свои тайны. Особенно Юрий. Как же он тебе верит, второй раз посылая ко мне для переговоров! Ты изумительный человек, Женя! Преклоняюсь перед тобой. Я тебе не соперница. Ты намного выше, сильнее и благороднее меня…
— Не надо. Ни к чему это! — поморщилась Женя. — Лучше разреши завтра приехать Братику. Вам нужно поговорить.
— Вот теперь тебе не надо. Ни к чему! Ну, чего ты режешь меня на куски! Нельзя нам с Юрием встречаться! Наделаем глупостей.
— Господи, что же это творится на белом свете! Такая любовь, такая поэзия, а ты боишься даже взглянуть на него! Он, видите ли, женат! Да чужой и вредный для Братика человек, эта Лариса! Если браки действительно совершаются на небесах, то ко всем чертям такую небесную канцелярию!
— Ты уже говорила это. Но что же делать, если жизнь с момента зарождения течет по законам Веры и Текли? Иисуса Христа распяли только потому, что он предложил другие законы, человечные, основанные на любви и поддержке. "Моральный кодекс строителя коммунизма" тоже очень человечен. Текля, Лариса, ее отец и тысячи других бацилл — члены партии. Они должны в первую очередь соблюдать его постулаты. А что мы видим? Подавляющее число партийцев — лицемеры. Говорят одно, а поступают наоборот. И чем выше, тем лицемернее. Вот ты, Женя, серая букашка, поступаешь давно по моральному кодексу коммунизма, а кто об этом знает? Я только сегодня это оценила, остальным же невдомек, какой душевный клад ты прячешь от окружающих! А Вера и Текля, Захар и Лариса на виду, всем пример и предмет зависти. Как подумаю о судьбе Юрия, Ивана, Петра Ильича, сердце щемит: в чьи руки попадут мои сыновья, когда вырастут? Юрий с его жизненным опытом очень бы им помог, но нам не соединиться. Гляжу, бывало, как дети купаются, сразу вспоминается первый праздник Нептуна, о котором он рассказывал, как катал малышей, удирая от них по бассейну. Комариной тучей, говорит, налетели со всех сторон. Кто-то лег животом ему на спину, другие цепляются слабыми пальчиками за бока, за руки и ноги, в чаянии представить себя играющими с отцом. Садятся на голову, топят его и хохочут, когда он, встав на ноги, начинает сбрасывать их с себя. А они снова липнут со всех сторон, хватаются ручонками за волосы, лезут на плечи, трутся головками о живот. Визжат, хохочут, орут, и он с ними. Жизнь отдала бы, чтобы увидеть, как Чародей играет с моими мальчишками, будто с родными сыновьями! Растаптывая меня, бациллы не пощадят и детей. Не могу я рисковать их будущим.
— А их родной отец? Ты ничего о нем не говорила.
— Родной отец? А его не было у них. Мама жила со мной. Удивлялась: отец — ребенка на руки не возьмет, воды от колонки не принесет… Не могла она все это переносить, отругала моего сожителя несколько раз, не помогло, она уехала к Варе, моей старшей сестре. Там и умерла. С грехом пополам вошли в свое жилище. Приехала навестить Оля, ужаснулась тому, как я живу с двумя детьми и жду уже третьего. Уговорила вернуться на юг, поселиться в городе, среди русских. Продали дом, супруг с двумя детьми уехал к Оле, деньги взял с собой, чтобы подыскать жилье поприличнее к моему приезду. Я осталась во Фрунзе в роддоме. Заботились обо мне Манохины, мои друзья еще из Ак-Булака. Они привезли меня из роддома, я жила у них около двух недель, ухаживали за мной как родные люди. Век им буду благодарна. Они спасли и меня, и малыша. На их адрес пришло письмо. Проходимец сообщает, что уезжает навсегда, искать его не стоит. Манохины усадили меня в самолет, снабдили деньгами на первое время, и я прилетела к детям. Деньги за дом проходимец украл. Ни жилья, ни копейки за душой, ни работы, и здоровье никуда, роды с осложнениями, и три малыша на руках: старшему пять лет, среднему три годика, младший только родился. На работу не берут: грудничок без бабушки, больше буду бюллетенить, чем работать. Хоть в петлю лезь. Пошла в горком партии. Женщина-киргизка велела директору педучилища, тоже киргизу, обеспечить меня ставкой и постараться устроить с квартирой. Явился проходимец, я приняла его. Детям нужен отец. А он отцом себя не чувствовал, детей ненавидел, презирал меня за наивность и доверчивость. Приходил, уходил, хамил, капризничал, свою зарплату куда-то девал, жил за мой счет. Я его выгнала. Но долго еще находилась в памороках.