Час крысы
Шрифт:
А Павел угодил под орденоносные знамена после второй бездарной попытки поступить в театральное училище. Не было у Лыкова-младшего тяги к лицедейству. Под давлением предков он дважды кривлялся перед заслуженными деятелями в приемной комиссии и в армию ушел с облегчением — ему обрыдло зубрить басни, читать Станиславского и работать такелажником в ТЮЗе.
Лешка и Павел вернулись домой осенью. Валера отслужил годом раньше и уже плавал матросом в дальние страны на научно-исследовательском судне «Академик Келдыш». Матросить Евдокимова устроил армейский кореш, у которого вся династия ходила «в загранку»
Повезло, что Лешка и Павел застали друга дома. Вместе отметили недавний дембель Лыкова и Ситникова и прошлогодний Евдокимова. Меньше всех пил «за дружбу» экс-алкоголик Лешка. Он всем сердцем был «за дружбу», однако в армии его отучили нажираться как свинья. И это не шутка, Советская армия наставляла на путь истинный многих заблудших по малолетству.
Мушкетеры чокались «за дружбу» ликером «Амаретто», а в стране угорала перестройка. И никто еще не знал, что дни той страны сочтены.
У отчима и мамы Евдокимова уже случались перебои с выплатой зарплаты. Родители Ситникова уже торговали в кооперативном лабазе по коммерческим ценам. Бабушке Павла уже не хватало пенсии на лекарства. Супруги Лыковы еще не снимались в рекламе, но уже участвовали в рекламных акциях. А куда податься дембелям мушкетерам?
Валерка звал друзей в море-океан. Говорил, что как раз — вот ведь удача! — появились вакансии на «Келдыше». И они согласились, оба. И Павел, которому пришла охота мир повидать, и Леха, который смекнул, что из загранки можно возить шмотье на продажу. Ох, как обрадовался Евдокимов согласию друзей, чуть не расплакался от радости.
Будущее всем троим казалось тогда безоблачным, а их дружба нерушимой. Они заблуждались.
4. Крыса
Правый глаз Павла открылся и увидел крысу. Сначала только одну крысу из многих, тщательно вписанную в замысловатый узор крысу. Целая минута понадобилась оживающему мозгу, чтобы расшифровать сложный узор и сообразить, что художник-татуировщик сплел причудливую вязь из десятка разномасштабных крыс в разных ракурсах.
Крысы переплетались хвостами, тушками, лапками и острыми, оскаленными мордочками на впалой, безволосой груди, на бронзово-пергаментной, отшлифованной загаром коже китайца, который сидел, скрестив ноги в синем спортивном трико, рядом с лежавшим русским.
Павел и китаец находились в тени, а на ошпаренной солнцем части тюремного двора тусовались, сидели, лежали, разговаривали, спали, играли во что-то азартное аборигены-негры. Как будто кто-то запретил им заходить в тень. Как будто живительной тени вовсе и не было совсем рядом.
Павел лежал на сотканной из веревок циновке. Китаец сидел на точно такой же циновке, только сложенной вчетверо. Желтый сидел лицом к белому, спиной к черным.
Китаец протянул Павлу помятую, пластмассовую бутыль, сказал по-английски:
— Пей.
Руки слушались плохо. Пальцы вцепились в бутыль и едва ее удержали. Шея приподняла голову, чуть теплая вода пролилась струйкой на подбородок, губы поймали пластмассовое горлышко, часто заработал кадык. Павел глотал с жадностью глубоководной рыбы, оказавшейся в луже.
— Вкусно? — спросил китаец, и его тонкие губы скривила мимолетная ухмылка.
— Спасибо, — поблагодарил на шипящем языке
— Европейцы отождествляют крыс с помойкой, — китаец говорил по-английски неторопливо, четко и внятно, выговаривая слова, как отличник языковых курсов. — На Востоке крыс уважают. Когда Будда читал первую проповедь, первой его послушать прибежала крыса. Если я не ошибаюсь. Я скверно разбираюсь в буддизме. Я не религиозен, — и его губы снова сломала улыбка-ухмылка.
— Откуда вы? — спросил Павел, поднимая глаза, отчего-то стесняясь смотреть на магнит-татуировку.
— Из Гонконга.
— Я хотел узнать, как вы появились здесь? Когда?
— Понял, — китаец кивнул. — Вы меня не заметили, когда вас привели. Я стоял слева, вместе с другими, а у вас левый глаз не открывался. — Мозг Павла переводил его "ю" именно как «вы». Интонации собеседников превращали панибратское «ты» в уважительное «вы». — Я стоял слева, совсем слева и наблюдал за вашей техникой. Я здесь давно. Скоро исполнится два года, как я здесь, в тюрьме. Местные меня уважают. Я им выгоден. Я редко сам вмешиваюсь в их дела. Но, если я вмешиваюсь, мне не отказывают. Боятся. Я просил оставить вас мне. Они не отказали.
— Зачем я вам? — Павел напрягся внутренне.
— Мне интересно. Впервые за два года. Я специалист циньна. Я видел многих бойцов. Но я не видел такой, как у вас, техники. Вы плохой боец. Малоумелый. Но вам показывали интересную технику. Сквозь вашу неумелость я это увидел. Мне стало интересно.
— Как вы сказали? Цуль... ци...
— Циньна. Китайское искусство болевых захватов. Боевое искусство боли и смерти. Искусство выворачивания костей, разделения мышц, перекрытия дыхания и вен, воздействия на точки жизни. А как называется ваша техника?
— Саваж. Вы правы — я никудышный саважист. Я знаю всего одно движение из саважа. Мальчишкой разучил. Я из Советского Союза. Я матрос с судна «Академик Келдыш». Мы с друзьями...
— Не нужно, — перебил китаец. — Мне неинтересно, откуда вы и как оказались в тюрьме. Расскажите, кто и как вас учил техникам боя. И про ваш стиль, пожалуйста, поподробнее.
— Можно я чуть попозже вам все расскажу? Все, что вас интересует.
Китаец кивнул, щелкнул пальцами. Вроде бы черные под солнцем тусовались сами по себе, не прислушиваясь к беседующим в тени белому и желтому, однако как только щелкнули, тихо щелкнули, пальцы узкоглазого, так сразу один из черных прибежал в тень, точно вышколенный халдей из другого кабака.
Китаец, не глядя на подбежавшего, бросил короткую фразу на местном наречии тоном императора, снизошедшего до приказа рабу, и раб убежал. Очевидно, выполнять приказание.
— Я понимаю, — сказал китаец, обращаясь в Павлу, — вы еще слишком плохо себя чувствуете, чтобы как следует удовлетворить мое любопытство. Я вас не тороплю. Скоро вам принесут еще воды и фруктов. — Китаец поднялся с циновки. — Отдыхайте. Не бойтесь, никто вас не тронет, — он собрался уходить.
— Постойте, а как вас зовут? Как мне к вам обращаться?