Черное сердце
Шрифт:
Хотя Трейси и знал, что грызть себя за то, что случилось, не имеет никакого смысла, он именно этим и занимался. Он сам сделал так, что тело Джона Холмгрена не было изучено экспертами! А ведь они могли определить причину смерти, если Джон действительно был убит! У него остался единственный намек на это – маленькая вещица из металла и пластика, завернутая в носовой платок Кима.
Он припарковал свою "аудио на Гринвич-авеню и дальше пошел пешком до Кристофер-стрит, где повернул направо.
Толкнул тяжелую, выкрашенную
Старый лифт, постанывая, поднял его наверх. Идя по коридору, он попытался отогнать воспоминания о Мойре – он видел, что нужная дверь уже открыта. Несмотря на слабое освещение, лицо стоявшего на пороге человека было четко различимо. Ему было за семьдесят, на столько он и выглядел. Лицо было худым, седые волосы, обрамлявшие высокий лоб, имели желтоватый оттенок. Глаза темные, как и у Трейси, но глубоко ввалившиеся, словно вся плоть, прикрывавшая кости, истаяла от времени.
Это было сильное, волевое лицо, и Трейси, в который уж раз за последнее время, поразился происшедшим в нем изменениям: кожа стала тонкой, словно прозрачной, на щеках лежали золотистые тени, на скулах выступили голубоватые прожилки. Господи, чего еще я мог ожидать, подумал Трейси. И все потому, что я считал его неподвластным времени, несокрушимым.
– Привет, пап, – сказал он, обняв старика. – Как я рад тебя видеть.
Когда Трейси открывал дверь в подъезд дома на Кристофер-стрит, человек, мирно дремавший в припаркованной напротив машине, потянулся и сел. Некоторое время он наблюдал за подъездом, чтобы убедиться, что Трейси не собирался сразу же выходить, затем выбрался из машины и направился к углу.
Там он подошел к телефону-автомату и набрал специальный номер, который не был зарегистрирован в телефонных книгах и который невозможно было отследить. Мурлыча себе под нос какую-то мелодию, человек ждал, пока на том конце поднимут трубку.
– Да.
Голос был человеку незнаком, однако он произнес:
– Он пришел к старику.
Связь тут же прервалась, и человек побрел к своей машине. Вот уже больше часа он мечтал о порции мороженого в вафельном рожке.
– То, что ты держишь в руках, важнее для меня всего на свете, – сказал Трейси.
Отец поднял голову. Сидящая у него в глазу лупа часовщика придавала ему сходство с пучеглазым морским чудищем. Он разглядывал сына с таким же напряженным вниманием, с каким мгновение назад изучал «клопа».
– В тебе есть стержень, Трейс. Я об этом позаботился, – и старик вновь склонился над устройством. Он так исхудал, что, казалось, острые лопатки вот-вот прорвут кожу.
– Мама это понимала. И не любила это во мне. Она хотела чтобы я был другим, не таким, как хотел ты. Поэтому иногда мне кажется, что я – какой-то гибрид.
Старик включил специальную, не дававшую теней лампу.
– Жаль, что с губернатором так случилось... Ага! – Старик очень осторожно держал подслушивающее
Трейси отвернулся, взглянул в окно на огромное дерево грецкого ореха в заднем дворе. Сколько раз в детстве он взбирался на это дерево? И сколько раз мама кричала ему: «Слезай, Трейси! Это очень опасно!» Мир казался матери полным опасностей, и она хотела уберечь от них Трейси. А он каждый раз бежал за поддержкой к отцу, не подозревая, что у родителей прямо противоположные взгляды на его воспитание и уступать друг другу они не собираются.
Мой отец, мой несокрушимый отец, подумал Трейси. И стиснул кулаки так, что ногти впились в ладонь.
– Ну, по крайней мере, раз умом тебя не обделили. – Трейси понял, что отец имеет в виду подслушивающее устройство. – Если б ты дал эту штуку какому-нибудь хваленому эксперту, он бы даже не понял, что перед ним, – Луис Ричтер откинулся на спинку стула и вынул из глаза лупу. – А я понял.
Он всегда гордился своими знаниями, подумал Трейси.
Старый Ричтер поднял пинцет с «клопом».
– Это маленькое устройство, – сообщил он, – способно воспринять любой слышимый человеческим ухом звук в диапазоне от двадцати герц до двадцати тысяч герц и донести его до приемника, находящегося на расстоянии пятидесяти миль, – на лбу его выступили крупные капли пота, встревожившие Трейси. – Черт побери, – задумчиво произнес он. – Я должен был изобрести такое устройство десять лет назад. Почему не я его придумал? – Он помахал пинцетом. – Но я все же могу такое создать.
– Мы нашли эту штуку на дне графина с грушевым бренди, – Трейси не хотел, чтобы отец отвлекался от темы. – Ее спрятали в самой заспиртованной груше.
– С ума сойти! – воскликнул Луис Ричтер. – Я бы хотел встретиться с тем, кто это сделал.
– И я тоже, – ответил Трейси.
– А когда я отказывал тебе в твоих желаниях? – горделиво произнес Луис Ричтер.
Киеу вышел из скоростного лифта на предпоследнем этаже здания на Голд-стрит в Нижнем Манхэттене. Мисс Кроуфорд уже ждала его. Уверенными шагами она направилась навстречу по устилавшему пол серому ковру, протянула руку для поцелуя. Киеу грациозно поклонился.
– Мерси боку, – пробормотала она. Глаза за очками сияли. Хорошо сшитый костюм из легкой буклированной ткани, легкий аромат дорогих духов: встречала Киеу сама мисс Кроуфорд, а не кто-либо из многочисленного штата секретарш, только потому, что с Киеу здесь считались.
Мисс Кроуфорд была женщиной выдающейся во всех отношениях: она имела несколько ученых степеней, но главным в ней был талант не вмешиваться в то, что ее не касалось.
Дела, связанные с Киеу, находились именно в этом ряду, однако, говоря «Проходите, он вас ждет», она в очередной раз подумала: «Я бы все на свете отдала за пару часиков наедине с этим божественным телом».