Черное сердце

ван Ластбадер Эрик

– А разве тебе важно, на что я трачу свои мозги? – горько произнес Эллиот. – Тебя интересуют только твои представления о жизни, только то, что ты считаешь для меня правильным и подходящим.

– Ты и понятия не имеешь, что такое деньги, как надо трудиться, чтобы их заработать, – теперь и в голосе Макоумера появилась горечь. – Короче говоря, ты понятия не имеешь, что требуется от настоящего мужчины. Ты мне отвратителен!

Эллиот сдерживался изо всех сил.

– Что ж! Вот и сказал! А мне не нужна твоя любовь, – глаза Эллиота подозрительно блестели. –

Я не хочу быть таким, как Киеу. Ты любишь его только потому, что он во всем тебя слушается. Ты – урод, ты это понимаешь? Чертов урод!

Макоумер вздрогнул, но овладел собой.

– Мое время слишком дорого стоит, чтобы тратить его на подобные разговоры с тобой, Эллиот. Я пригласил тебя только потому, что у меня есть для тебя сообщение.

– Тогда передай мне его.

Макоумер протянул ему листок.

– Запомни, что здесь написано, – и добавил: – ты знаешь, что Киеу беспокоит твоя роль в «Ангка». Он любит тебя, но считает, что ты... несколько ненадежен для такой тонкой и ответственной работы. Как и я, он бы предпочел, чтобы ты оставался в «Метрониксе».

Эллиот усмехнулся.

– Но тогда я не смог бы выполнять эту вашу работу, папа. Как раз хорошо, что я не связан с «Метрониксом», иначе моя деятельность была бы бесполезной, – он сунул руки в карманы. – На вашем месте я бы не беспокоился. Я-то хорошо понимаю, что если я провалюсь, моим единственным источником существования станет «Метроникс». А уж этого я не хочу никоим образом, – он с особенным нажимом произнес эти слова, понимая, какую боль они доставляют отцу.

Макоумеру ничего не оставалось, как напомнить:

– Ты знаешь правила.

– Еще бы!

Их взгляды встретились. Какими бы оскорблениями они ни обменивались, в этих взглядах читалось большее, чем взаимная неприязнь. Эллиот отвел глаза первым.

– В воскресенье я собираюсь сходить на кладбище, – произнес он, глядя в сторону. – Я бы хотел, чтобы и ты когда-нибудь туда наведался.

– Мне кажется, ты ходишь на кладбище слишком часто. Вряд ли это можно назвать здоровым поведением, – ответил Макоумер.

– Ходить на могилу собственной матери – признак нездорового поведения? Да как ты смеешь не только говорить, но и думать такое!

– Она умерла, Эллиот, – голос отца был холоден. Почему слабость сына так его раздражала? – Ты должен смотреть в лицо фактам. Я женат на Джой. Ты с ней ладишь. Я знаю, что она любит тебя, хотя в последнее время и не имеет возможности часто тебя видеть. Жизнь продолжается.

– Ты не любишь маму! – в ярости воскликнул Эллиот. – И никогда не любил!

Макоумер рванулся к сыну и со всего размаха ударил его по щеке.

– Если б ты был младше, я бы заставил тебя вымыть рот мылом!

– Это правда! – Эллиота пробирала дрожь. – Я знаю! Это правда! – Он повернулся и бросился вниз по лестнице. В холле он остановился и глянул вверх – там, в льющемся сзади свете, стояла высокая фигура.

И в этот момент он понял, что ему никуда от этого человека не скрыться, что его стальная рука настигнет всюду. И, едва сдерживая

рыдания, Эллиот ринулся прочь.

* * *

Лорин вошла, когда Трейси разговаривал по телефону с Кимом. Увидев ее, он свернул разговор.

На ней был длинный плащ. На улице, видно, начался дождь, потому что она сразу же направилась в ванную, отряхнуть зонтик из лакированной рисовой бумаги.

А потом упругой походкой танцовщицы она двинулась к нему.

– Как прошел спектакль? – спросил он.

– Лучше, – она улыбнулась и направилась в кухню, чтобы налить себе содовой. – Хочешь чего-нибудь съесть?

– Нет.

Она вернулась со стаканом в руке и уселась рядом с ним на белый диван под окном.

– Мне нравится танцевать в «Мечтателе». Такое удовольствие, не то что все эти облегченные партии, которые Мартин давал мне после травмы, – свет уличных фонарей, проникавших сквозь полосатые жалюзи, плясал на ней причудливыми волнами. Она склонила голову набок.

– На что ты смотришь?

– На тебя.

Она собралась было что-то сказать, но, заметив выражение его глаз, сдержалась и только кашлянула. Трейси обнял ее, она прижалась к его груди, растворилась в тепле и покое. Губы ее приоткрылись, она почувствовала прикосновение его губ, его языка. У нее перехватило дыхание. Она положила голову ему на плечо, устроилась поудобнее, вытянула ноги.

В комнате воцарилась тишина, только с улицы доносился шум автомобилей.

– Когда ждешь своего выхода, – наконец произнесла Лорин, голос ее мягко плыл в полутьме, – состояние одно: ты напряжен и в то же время инертен. Но когда выходишь на сцену, все меняется. Тогда ты собираешься, и больше ни о чем не думаешь. Но перед выходом... – она подняла голову, ее длинные волосы защекотали ему шею. – Перед этим приходят самые странные мысли. Воспоминания.

– Какие воспоминания?

Она взяла его руки в свои, как бы пытаясь удержать исходившее от него тепло.

– Я вдруг вспомнила... похороны Бобби, – Трейси шевельнулся. – Как ты сопровождал его гроб в Даллас. Свернутый флаг, пришпиленная к обшивке гроба медаль...

– И я это помню, – хрипло произнес Трейси. – Но почему вспомнила ты? Это ведь было так давно.

– Я часто думаю о Бобби, – прошептала Лорин. – Даже сейчас, – по щекам ее побежали слезы, но она не вытирала их. – Иногда я так по нему скучаю! Для меня он навсегда останется младшим братишкой. Он погиб таким молодым! Он даже не успел стать взрослым.

– Ему было почти девятнадцать, и он уже стал настоящим мужчиной.

– Нет. Ты не понял, что я хочу сказать. Мы знали друг друга детьми... Мы не успели вырасти вместе. И мы никогда... – Голос ее прервался, она утерла слезы рукой.

– Ну зачем ты?.. – как можно мягче спросил Трейси. Он испугался. Это надвигалось все ближе и ближе.

– Я помню твое лицо, когда ты вышел из самолета, – она говорила чуть слышно. – Ты был ужасно бледным. И не мог смотреть мне в глаза. Ни мне, ни моим родителям... Ты упорно глядел в сторону.