Черное сердце
Шрифт:
– Господи, ну давай перестанем говорить о твоем брате! Лорин поджала ноги.
– Для меня очень важно понять, сделал ли он правильный выбор, уехав из дома. Был ли он счастлив...
– Счастлив? – оборвал ее Трейси. – Да ни один нормальный человек не мог быть счастлив в подобных обстоятельствах! – Он резко встал. – Если хочешь знать мое мнение, то лучше бы он оставался дома!
– Черт бы тебя побрал! – крикнула она. – Как ты можешь такое говорить? Он был твоим другом!
– Я это говорю, – как можно мягче произнес он, – потому что тогда бы он был бы жив.
– Я
– Перестань, Лорин...
– Но ведь так и было? Правда? Его растерзали? Замучили?
– Я уже говорил тебе, что легких смертей там не бывало.
– И смерть Бобби, – она рыдала, – смерть Бобби была самой страшной!
Он обхватил ее, прижал к груди, а она содрогалась от рыданий. Он вытирал ее беспрестанно бежавшие слезы. Наконец она начала немного успокаиваться.
– Я тебя спрашивала, а ты никогда мне ничего не рассказываешь, – всхлипывая, пробормотала она.
– Я думал, что все уже тебе рассказал, – мягко произнес он. – Пойдем спать.
Свернувшись клубочком, он заснул. Голова его лежала у нее на плече. Она гладила его густые волосы и смотрела вверх, на потолок, по которому скользили отсветы проезжавших по улице машин.
У противоположной стены, на книжной полке, стояли две каменные статуи. Время оставило на них свои следы. Справа стоял нага– семиглавый змей из камбоджийской мифологии. Слева – гаруда, человек с птичьей головой. Они не были символами добра или зла, однако ненавидели друг друга. И никто, даже знатоки кхмерской мифологии, не могли припомнить причин этой смертельной вражды.
Она никогда не говорила об этом Трейси, но она не могла припомнить, каким был ее брат. Нет, она прекрасно помнила его ребенком и тощим подростком, но умер он мужчиной, а вот воспоминаний о взрослом Бобби у Лорин не осталось.
По щекам ее струились слезы, и она отвернулась, боясь, что слезинка капнет на Трейси и разбудит его. Наверное, он все же уловил это движение, потому что беспокойно зашевелился во сне. Ему что-то снилось.
Он вдруг вынырнул из ее объятий и совершенно четко произнес одно слово.
Глаза его раскрылись, и она вновь успокаивающе обняла его.
– Все в порядке, – прошептала она. – Это всего лишь сон. Но он все еще был под влиянием сна, еще искал губами несуществующие уста, он еще чувствовал жар женского тела, который в кошмаре превратился в удушающую жару Юго-Восточной Азии. Джунгли, разрывы снарядов, языки химического пламени, кровь и крики, жизнь, утекающая во влажную, грязную землю, лицо Бобби, искаженное, побелевшее от боли, глаза предательства, ожоги и голос Май: «Как много от нее видишь ты во мне?». Заповедь нарушена. «Могла бы я быть ее сестрой?» Заповедь Фонда.
– Расскажи мне, Трейси, – раздался голос Лорин. – Почему ты туда отправился?
– Я хотел быть там, – он еще не окончательно проснулся, поэтому не думал над ответами.
– Чтобы убивать?
– Нет, – он покачал головой. – Не для этого.
– Но
– Я пошел... Потому что хотел кое-что доказать. Самому себе, – глаза его были подернуты туманом. – Мама всегда за меня боялась. Этот страх сидел в ней так глубоко... И я однажды утром проснулся и подумал: «Этот страх заразил и меня, и я должен победить его». Поэтому я обратился к отцу и попросил его о помощи.
– И он взял тебя туда, где сам работал.
Трейси кивнул.
– И тебе понравилось... Понравилось то, чем там занимались.
– Я хотел избавиться от страха. А для этого надо было попасть в самую опасную ситуацию.
– Но ты был не таким уязвимым, как... Бобби.
– Да. Нет... Когда я пришел в армию, я был, может быть, еще более уязвим. Но там... Это место закалило меня.
– И теперь ты действительно бесстрашен.
Он не ответил. Дыхание его было тяжелым и прерывистым.
– Ты говорил во сне.
– Что я сказал? – Его окатило холодом.
– Ты назвал чье-то имя.
– О Господи! Неужели Бобби?
– Кто такая Тиса?
– Я не знаю, – солгал он.
Киеу сидел по-турецки на коврике в центре комнаты и изучал только что составленный им гороскоп. Хотя Преа Моа Пандитто и был категорически против гороскопов, для Киеу существовала связь между буддистскими учениями и астрологией, и связь крепкая. И буддизм, и астрология были для него не учениями, а образом жизни, этот образ жизни он не только не подвергал сомнению – он о нем просто не задумывался. Жил, и все. В нем он видел последовательность времен и место каждого конкретного существа в этой последовательности, его особую нишу. Дом.
Когда он был у красных кхмеров, то вынужден был от всего этого отказаться. Для них что буддистские монахи, что проститутки, что астрологи – все были отбросами общества, «паразитами». И пока он был у красных кхмеров, он должен был разделять из воззрения.
Аспекты, влияния, «дома»... На первый взгляд все эти элементы казались не связанными между собой. Но чем дольше он изучал таблицу, тем яснее видел, что эта связь существует. Как будто событиями управляли какие-то невидимые силы. И пусть он видел лишь намек, если намек верен, он должен будет предпринять самостоятельные действия.
Во всем, кроме этого, Киеу беспрекословно подчинялся Макоумеру. Он полагался на него безоговорочно. Но мир астрологии – это было нечто иное. Макоумер его не понимал, а в областях, где он ничего не понимал, он не мог действовать.
Киеу отложил ручку и бумагу, закрыл глаза. Он чувствовал атмосферу дома, она была для него живой, и в этом живом дыхании дома он ощущал чью-то боль – то было одиночество Джой. Да, весь дом держался на ней, но, как Киеу видел, они с Макоумером редко бывали в чем-нибудь едины. Они вообще редко соприкасались душами. Ее одиночество и печаль казались Киеу жестокими и несправедливыми, как казалось ему жестоким и несправедливым его собственное детство. Его рука начала дрожать – совсем так, как дрожала рука в кошмарах, когда в них являлась Малис. В кошмарах, лишавших его сна.