Червь
Шрифт:
В: Извольте в этих стенах выражаться пристойно!
О: Виноват, сэр.
В: Не слыхали вы, чтобы у неё имелось другое имя?
О: Нет, сэр. От кого бы мне было узнать?
В: Известно ли вам имя той, которую вы видели входящей в заведение Клейборн?
О: Нет, сэр. И мой спутник, который мне её указал, тоже не знал её по имени. Только слышал, что в заведении её величают Квакершей и для гостей она лакомый кусочек. Мы было решили, что джентльмен, коего мы туда доставили, тоже к ней пожаловал. Маркиз Л., сэр.
В:
О: Да, сэр. Когда другой работы не находилось, я, бывало, зарабатывал на пропитание и таким промыслом.
В: И часто вы доставляли гостей к этому дому?
О: Иной раз случалось, сэр. Это уж как придётся.
В: Неужели же вы не прознали, как зовутся по имени тамошние потаскухи?
О: Нет, сэр. Мне только сказывали, будто там собраны наиотменнейшие шлюхи Лондона — оттого-то охочие до бабья богатые простофили… виноват, сэр, я хотел сказать — знатнейшие лондонские джентльмены в этом доме так и толкутся.
В: Вы точно знаете, что девица, которая с вами путешествовала, не шлюха?
О: Теперь уж точно.
В: Не расспрашивали вы Луизу про её жизнь — откуда она родом и прочее?
О: Расспрашивал, сэр, и не раз. Давно ли в услужении, у кого служила прежде. Только в Эймсбери отстал. Слова от неё добиться — как от скряги подаяния. А если и промолвит словечко, то ни о чём не промолвится. Про неё не скажешь, что язык без костей!
В: Что она рассказала про ночную отлучку из Эймсбери?
О: Всё отрицала, сэр. Сперва смешалась, потом вскинулась, потом скисла — и я мигом смекнул, что она лжёт.
В: Прежде чем вы узнали, что Дик допущен в её постель, не замечали вы их взаимной склонности?
О: Что до Дика, сразу было видно, что он от неё без ума: стоило посмотреть, что с ним делается, когда она рядом. Бывало, глаз с неё не сводит. Станет прислуживать хозяину — заодно и ей прислужит.
В: Как?
О: Как только может. То ужин ей снесёт, то узел притащит. Вон и старое присловье говорит: «Кто до баб слаб, тот у баб раб».
В: Она была сдержаннее в рассуждении своих чувств?
О: Не то чтобы сдержаннее, сэр, а хитрее. На людях обходилась с ним так, будто он ей не любовник, а любимая собачонка. Но после Эймсбери, когда дело вышло наружу, она уже не так таилась. Как сейчас вижу: сидит перед ним на коне, прижалась щекой к его груди и спит — точно отец с дитятей или муж с женой.
В: Это при её-то чопорности?
О: На то, сэр, и присловье: «Все они Евины дочери».
В: Она чаще усаживалась впереди него или позади?
О: Поначалу — как водится, позади: ровно попугай на жёрдочке. А на третий день перебралась вперёд: дескать, на холке мягче. Сказала бы уж напрямик, что ей мягче сидеть между ног этого похотливца, да простит меня ваша честь.
В: Вы не заговаривали с ней о Дике? Не спрашивали, имеют ли они намерение пожениться?
О: Не спрашивал, сэр. Мистер Лейси шепнул мне, чтобы я к ней больше с вопросами не лез — а то как бы не подумали, будто я по
В: Как это понимать?
О: Девица-то далеко не уродина, сэр. Я полагал поначалу, что страсть тропинку к женскому сердцу отыщет. Она всё могла прочесть в глазах моих…
В: Вздумали приударить?
О: И приударил бы, если б позволила. Хотя бы для того, чтобы проверить, что она в этом деле смыслит. И убедиться, точно ли это не овечка из стада мамаши Клейборн, как мне сперва почудилось.
В: Имеете ли ещё что-нибудь о ней сообщить?
О: Нет, сэр.
В: И после апреля тридцатого числа вы ни о ней, ни о Дике, ни об их хозяине вестей не получали?
О: Нет, сэр.
В: А в газетах вам никаких известий о них не попадалось?
О: Истинный Бог, не попадалось.
В: И вы убеждены, что мистеру Бартоломью удалось увезти свою суженую и предприятие это не имело следствием никакого преступления, в коем вы видели бы и свою вину?
О: До сего дня я в этом не сомневался. А нынче, хоть впору бы и встревожиться, но я всё же спокоен, потому что вины за собой не знаю и вижу справедливость и великодушие вашей чести. Я до этого дела касательства толком не имел, и должность моя в нём была не более важная, чем у какого-нибудь привратника.
В: Отчего же, коли так, вы остались в Уэльсе, а не вернулись в Лондон получить у мистера Лейси свою долю?
О: Я, сэр, ещё три месяца назад посылал мистеру Лейси письмо с изложением своих резонов.
В: Он ничего о нём не знает.
О: Немудрёно. С вашего позволения, сэр, я объясню. Едва я оказался в родных краях, меня ошеломили известием, от которого я разрыдался — да, ваша честь, разрыдался, как дитя. Меня уведомили, что моя престарелая матушка, царство ей небесное, уже три года как покоится в могиле. А полгода назад скончалась любимая сестра. Остались мы с братом вдвоём. А брат ещё беднее Джонса, притом валлиец до мозга костей: у валлийца, известное дело, ближе нужды родичей нету. Пожил я у него месячишко, вижу — плохо наше дело: сколько ни бьюсь, а из нищеты никак не выберемся. Вот я себе и говорю: пора тебе, Джонс, обратно в Лондон; ну что такое твой Суонси, одно слово — дыра. А Джонс и деньги — что лондонские часы: нету между ними согласия, всё врозь разбегаются. Все денежки, что я привёз, пропились да проелись. И отправился я в Лондон на своих двоих, потому как ни на чём другом по недостатку средств путешествовать не мог. А в Кардиффе мне повстречался приятель. Пригласил к себе, приветил. И случись об эту пору у него в доме один человек, который, узнав, что я умею читать и считать и повидал свет, рассказал мне про лавку, где он служит — лавку мистера Уильямса, где ваш доверенный меня и разыскал. Прежнего приказчика мистера Уильямса, изволите видеть, за три дня до того хватил удар, он уже не жилец на этом свете. Вскоре он и точно помер. И на мистера Уильямса свалилось столько хлопот, что…