Чудаки

Горький Максим

З и н а (идёт вслед за Васей). Спасибо вам! Чудесные цветы. (Васе.) Тебе нравятся ирисы?

В а с я (тихо). Мне нравится отставной полицейский. Он влюбился в тебя - ты понимаешь?

З и н а. Василий! Зачем ты это говоришь?

В а с я. Он наверное сделает тебе предложение...

З и н а. Перестань!

В а с я. И когда я умру... ты выйдешь за него замуж...

(Они уходят. Елена всё время что-то говорит Самоквасову с доброй улыбкой, оживлённо.)

С а м о к в а с о в. Да... но, видите ли...

Е

л е н а (громче). Вы преувеличиваете! Люди гораздо более глупы, некультурны, чем злы...

С а м о к в а с о в. Я всё-таки прожил сорок лет, и обидно, когда люди, ещё не жившие, третируют тебя...

М е д в е д е в а (идёт). Добрый вечер! А где же мои?

Е л е н а (оглядываясь). Тут где-то.

М е д в е д е в а (садясь). Пора бы домой! Ему запрещено гулять после заката, а он нарочно ходит.

С а м о к в а с о в (крякнув). Гм... Почему же нарочно?

М е д в е д е в а. Да уж так... вижу я эту игру! (Грозит пальцем.) Я простая женщина, а всё вижу...

М а с т а к о в (подходя к ней). А вы не сердитесь... Ведь вы добрейшая душа!

М е д в е д е в а. Не могу, батюшка! Мать я, и у меня погибает дочь... да! Вы - милый человек, хороший вы человек, ну а материнское - вам неведомо и непонятно. Мук моих вы не знаете, слёз не видите, думушки мои бесконечные неведомы вам... Сына потеряла, теперь - дочь теряю... каково это?

(Самоквасов мрачно нахмурился и отходит прочь.)

М а с т а к о в. Дочь теряете? Почему же?

М е д в е д е в а (грубовато). Да что вы - не видите, как она измоталась, устала, изнервилась вся? Ночами - не спит, плачет... А он ей всё о смерти, всё о том, что вот он, молодой, умирает, а она будет жить...

М а с т а ко в (удивлённо). Он? А я думал - он... не так...

М е д в е д е в а. Разве такая она была? Спокойная, крепкая, весёлая! Бывало - целый день смеётся, поёт...

М а с т а к о в. Мне казалось, что у него очень развито чувство человеческого достоинства и он... не станет...

М е д в е д е в а. Не станет! Как же! Эдакий-то самолюб да стеснялся бы? Он же первое лицо на свете... ведь из его речей выходит, что когда он помрёт - и мир весь помереть должен, и солнце погаснет... вишь какой лакомый! Да ещё целует её иной раз, о господи! Вдруг заразит, а? Ведь это что же? За что?

С а м о к в а с о в (рычит). Это... я вам скажу... это уж я не знаю...

М е д в е д е в а. Ну, батюшка, тоже и все вы, мужчинки, хороши...

Е л е н а (предостерегая). Не слишком ли жёстко говорите вы? (Указывает глазами на Самоквасова.)

М е д в е д е в а (изменяя тон). Да. Забылась, пожалуй. Мать! Не за себя ожесточаюсь - за дочь... мне что себя жалеть? А дитя своё я обязана хранить... и больно мне видеть, как отравляют душу её смертной тоской... да!

С а м о к в а с о в (Мастакову). Вот положение, а? Вот - как тут, что вы скажете? (Взволнованно отходит прочь.)

М а с т а к о в (негромко).

Не смеет умирающий тащить в свою могилу живого...

С а м о к в а с о в. А вот видите - тащит! Ненавижу я этого Васю. Иронический он человек, но - ничтожный!

М е д в е д е в а. Водицы бы мне, что ли...

С а ш а (из-за деревьев). Сейчас!

М е д в е д е в а. Сердце горит. О, господи... милосердный господь наш!.. Сохрани и помилуй юность... одари её радостями от щедрот твоих!

(Все замолчали, поникли. Саша приносит воду. С террасы, позёвывая, идёт Вукол Потехин.)

В у к о л (подходя). Я спал - одиннадцать часов подряд! Лёг - в восемь, встал в семь. (Оглядывает всех.) Я думал, вы чай пьёте. (Медведевой.) Почему, премудрая, у вас такое свирепое лицо?

М е д в е д е в а (встаёт). Да так... Пришла к чужим людям, нажаловалась, наскрипела... Простите... пойду домой.

Е л е н а. Посидите с нами!

В у к о л. Эге, да все вы чего-то... не в духе как бы?

М е д в е д е в а (покорно). Нет, пойду... Зина одна там...

В у к о л. А жених где же? (Ему не отвечают. Самоквасов смотрит на него сердито.) Ничего не понимаю! Заспался. (Самоквасову.) Тебе, Мирон, я чувствую, хочется пива выпить холодного.

С а м о к в а с о в. Мне? (Решительно.) Да, идём... мне очень хочется... вообще... (Быстро уходит.)

В у к о л (идя за ним). Стой! Куда ты?

Е л е н а (Медведевой). Посидите с нами, а?

М е д в е д е в а. Точит он её там... нет, я пойду! Вы простите... может, нехорошо говорила я...

Е л е н а. Не мы будем осуждать вас за это.

М е д в е д е в а. Ой, родная вы моя, тяжело бабой быть! Вы ещё не знаете этого, у вас вон дитя взрослое (кивает на Мастакова), а вот, погодите, когда народится много, да начнутся их юные годы...

(Ушли. Мастаков, посвистывая, смотрит на часы. Возвращается Елена.)

М а с т а к о в. Какая симпатичная старуха-то, а?

Е л е н а. Очень. Русская.

М а с т а к о в (оглянулся, тихо). Лена, как ты думаешь, могла бы она, из любви к дочери, к юной жизни, - совершить преступление? Возможно ведь, а?

Е л е н а (улыбаясь). Думаю - возможно.

М а с т а к о в (горячо). Великолепно! Ах, Лена, как это великолепно! Нет ничего лучше возможностей, и нет им границ, а?

Е л е н а. Я не думаю, чтобы именно она могла - пойми! Но - бывало, что матери делали преступления ради счастья детей, - ты это знаешь!

М а с т а к о в (задумчиво). Но... мне хотелось бы, чтоб и она могла... например - дать яду этому Васе. Она такая славная! Вот тема, а? Только матери умеют думать о будущем - ведь это они родят его в детях своих... (Задумался.) Что такое? Да, мне надо идти...

(Елена взглянула в лицо ему и идёт к дому. Он хмуро смотрит вслед ей.)

М а с т а к о в (вполголоса, неохотно). Ты не хочешь спросить, куда я иду?