Чужой
Шрифт:
— Чего ты там с ним рассусоливаешь? — почти слово в слово повторил он своего подчиненного, и мне стало непонятно, кто у кого учится. — Чтобы немедленно был результат!
И положил трубку.
— Что, торопят? — участливо спросил человек, от которого я должен был добиться признания вины. — Да вы не волнуйтесь, я, может быть, вам и помогу.
— Это не важно, что торопят. Вы лучше скажите, почему после второй отсидки вы не попытались устроить свою жизнь, жениться, наконец.
— Пытался, да только не выдержал я этого марафона. Знаете, как кадровики смотрят на человека с двумя судимостями? Ну, а жениться… Кто
— Мне трудно судить, дела вашего я не читал, но из ваших слов следует, что кражу вы все-таки совершили. И должны были отвечать по закону.
— По вашим законам я, конечно, совершил кражу.
— Почему по моим? Они такие же мои, как и ваши. Законы у нас одни советские.
— Вот именно, советские. Только для кого и кем они написаны?
— Вы зря иронизируете. Потерпевшему все равно, кто и как совершил кражу. Государство обязано возместить ему причиненный ущерб.
— Да разве ему легче стало от того, что я сел в тюрьму? На первый раз могли и по-другому наказать.
— Возможно. Но закон есть закон. И потом — где ваше-то чувство ответственности? Почему я, например, никогда не мог бы оказаться на вашем месте? Как вы думаете?
— Интересный вы экземпляр… ладно, вы ведь от меня другого ждете. И эти с вашей шеи не слезут. Пишите, расскажу вам все как было. Значит, так. Зашел я на главпочтамт, чтобы согреться, на улице-то холодно. Я там уже не первый раз греюсь. Зайду в самую последнюю кабину для переговоров, свернусь калачиком и лягу на пол. Ноги, правда, отекают — вытянуть нельзя, места мало. Ну а так ничего, тепло, дверь-то стеклянная только наполовину, и когда на полу лежишь, никто тебя не видит. Да и не заходит туда никто в это время. В тепле разморило меня, и так курить захотелось! Окурочек у меня был, думаю, курну пару раз. Вот и закурил, а потом окурок в угол бросил. Задремал, а он, видимо, не потух, зараза. В общем, проснулся, вокруг огонь, дым. А обшивка в кабинах синтетическая, ее хрен потушишь, да еще и ядовитая, я чуть не задохнулся. Из кабины выскочил… Ну, а остальное вы знаете.
Интуитивно я примерно так и представлял происшедшее. Однако меня почему-то не радовали ни моя интуиция, ни его признание.
— Вы рассказали мне правду?
— Да.
— Значит, в результате ваших неосторожных действий произошел пожар… Может, вы на себя наговариваете? Подумайте еще раз.
— А что мне думать? Я, может, впервые рассказал все как было.
— Учтите, без пожарно-технической экспертизы нам все равно не обойтись. Мы допросим работников главпочтамта, проведем другие следственные действия. Ваше признание — еще не доказательство вины.
— Делайте что хотите, но все было именно так.
— Может быть, я смогу чем-нибудь вам помочь? Встретиться с вашей бывшей женой, узнать о сыне…
— Спасибо, ничего не нужно, тем более, сейчас. Хотите, я дам вам один совет?
— Какой же?
— Уходите с этой работы.
— Не понял.
— Я говорю: уходить вам нужно с этой работы.
— Это почему?
— Потому что мне кажется, что вы порядочный человек.
— Разве это плохо?
— Для работника милиции — да. Вот вы меня сейчас допрашиваете…
— По крайней мере, не мешают, а это уже неплохо.
— А вы посмотрите в окно. Видите, сколько «волжанок» стоит у подъезда. Водилы спят, а хозяева, считается, работают. А вы на чем ездите? На разбитом «уазике»? Да еще бензина, наверное, не всегда хватает.
— Сегодня днем я ездил на кражу трамваем. Но откуда у вас такая осведомленность?
— Я же вам говорил, что не сразу таким стал. В Ленинграде, когда я в институте учился, друг у меня был, в уголовном розыске работал, а я часто помогал ему. Он тоже честным был. Еще тогда я понял, что в милиции кто-то работает, а кто-то чай пьет. Многое я узнал… Хотите, скажу, в чем ваша беда?
— Допустим, хочу.
— В том, что вы жалеете людей, а это при вашем положении недопустимо.
— О чем вы говорите? Я просто хочу разобраться…
— В том-то и дело, что непросто. Но придет время — и вам будут безразличны судьбы людей.
— Вот если это произойдет — я уйду из милиции.
— Попомните мои слова: рано или поздно вас предадут все окружающие, и вы окажетесь на моем месте.
— Этого никогда не будет.
— Нет, не в буквальном смысле, конечно. Я вам зла не желаю. Вы поймите: все, кто сегодня улыбается вам, завтра по первому сигналу всадят вам нож в спину. Они сделают это, как только почувствуют вашу слабость. Да вы и сейчас понимаете это, только не верите своим догадкам. Продолжаете верить в справедливость? Уверяю вас, ваши иллюзии скоро пройдут.
Когда задержанного повели в камеру, на пороге он обернулся и сказал:
— Прощайте, лейтенант.
Хотел добавить что-то еще, но махнул рукой и вышел из кабинета.
Несколько дней поджигатель и его слова не выходили у меня из головы. Как, действительно, судьба скрутила человека, какую злую шутку она с ним сыграла! А я, как слепое орудие этой судьбы, добился у человека признания. А ведь он не верит, что когда-нибудь выйдет из тюрьмы. И надо ж ему было взять ту злополучную шапку, и черт его дернул не затушить окурок…
Я имел неосторожность поделиться своими мыслями с Надеждой, не успел и рта раскрыть, как она перебила:
— Нашел о чем говорить — о каком-то преступнике.
— Но он не родился преступником.
— Ну и что? Меня это не интересует, понимаешь?
— Прости, я все еще под впечатлением разговора с ним.
— На будущее: оставляй свои впечатления на работе. Меня не интересует твой преступный мир. У меня свои интересы.
— Я бы хотел, чтобы мы с тобой жили в одном мире. Все мы виноваты, что у нас есть преступники.
— Лично себя я виноватой не считаю. Что касается тебя — это твое дело.
— Но ведь нельзя отгораживаться от своих детей…
— Детей? Ну, ты даешь! Вот и нянчись с чужими, глядишь, забудешь, что уже свои есть. Мент несчастный!
Она еще о чем-то говорила, но я уже не слушал. Свои и чужие дети… Я вновь вспомнил детство, бескорыстие тети Фаи, ее теплые ласковые руки…
Я понял, что чужой в этом доме. Этот брак оказался еще мучительнее, чем одиночество. Одиночество вдвоем — что может быть страшнее? Только дочь да еще работа отвлекали меня от мысли, что надо уходить из этого дома.