Дамаск
Шрифт:
Он заглянул на страничку, посвященную скачкам, и с облегчением узнал, что личный фаворит газеты не смог обставить Мистера Путаника в Ньюкасле. Потом он отложил газету в сторону и поинтересовался у отца, о чем тот задумался.
– Я беспокоюсь о твоем самочувствии.
– Почему?
– Я твой отец.
– Я нормально себя чувствую.
– И только?
– Мне редко хочется кого-нибудь убить, если ты желаешь услышать это.
– Я не это имел в виду.
– Мне нечасто хочется мучить и пытать людей до тех пор, пока они не завизжат. Шутка. Это шутка, папа.
–
– Может быть.
До отъезда из Японии Генри и правда иногда бывал не в себе. Но он до сих пор поражался тому, как это вдруг отец и доктор Осава одновременно, независимо друг от друга, решили, что лишь задавая ему кучу личных вопросов и сочувственно улыбаясь его ответам, смогут избавить его от незавидной доли серийного убийцы. Очевидно, их испортили криминальные романы и полицейские боевики. Или они слишком серьезно относятся к тому, что пишут в газетах.
– Я изменился, – сказал Генри, – с тех самых пор, как приехал сюда. Я последовал совету доктора Осавы и все время твержу себе, что у каждого человека своя жизнь.
– И что, помогает?
– Пока еще не свернул никому шею, если ты это имеешь в виду.
– Не так важно, что с тобой происходит сегодня, Генри, у тебя же вся жизнь впереди.
– Ты сказал, что уже забронировал билет. Очевидно, сегодня мой последний день здесь.
Мистер Мицуи раздраженно попросил Генри говорить по-японски, но Генри ответил, что предпочитает говорить на языке своей матери. Он покрутил в руках телефон и наконец спросил, как она. Отец ответил по-японски, что она чувствует себя нормально, хотя выздоровление затянулось. Иногда мучают кошмары.
– Она хочет меня видеть?
Отец ответил, что не знает, и Генри неожиданно пожалел его. Он старается всегда вести себя правильно, а значит, он обычно несчастен. Когда больше двух лет назад доктор Осава предложил Генри выгодно с пользой провести время, поучиться за границей, отец немедленно принялся хлопотать о месте в Тринити-Колледже в Оксфорде, или Сиднее-Сассексе в Кембридже, или в другом месте с таким же достойным названием. Но Генри дошел до крайней стадии депрессии, и отец отступил, позволив ему заниматься на курсах дистанционного обучения. Это означало, что он стал совершенно свободен и мог разъезжать по стране со своим сотовым телефоном, изредка сдавая рефераты под названиями: «Культурное и общественное устройство Великобритании», «Английский детективный роман», «Птицы и деревья Великобритании, Введение», «Английские короли и королевы». Почти два года он звонил мисс Бернс, по крайней мере, дважды в неделю, пока она не стала точкой отсчета в его кочевой жизни. Она спокойно отвечала на все его вопросы, иногда хвалила его письменные работы и постепенно убедила в том, что не существует ничего, чего бы она не знала.
– Ты понимаешь, что тебе нельзя здесь оставаться? – спросил отец. Он повторил вопрос еще раз спокойным тоном, чтобы убедиться, что Генри его услышал. – Ты же все понимаешь, разве не так?
– Моя мама англичанка.
– Она австралийка.
– Она мне говорила, что на четверть ирландка на четверть англичанка,
– И все-таки у нее австралийский паспорт. Послушай меня, Генри. Ты мог оставаться здесь на время учебы, теперь же у тебя есть диплом, ты больше не студент, и тебе нельзя больше тут находиться. Ты понимаешь это?
Генри винил во всем Европу. Если бы Британия не подписывала никаких соглашений, ему разрешили бы остаться, потому что его мать была практически англичанкой. Он прекрасно владел языком. Он даже пообещал работать как вол, только бы ему разрешили остаться.
– Генри, я твой отец. Я желаю тебе только добра. Я специально приехал сюда из Токио. Я консультант по дизайну в огромной корпорации, и опытный человек. Вижу, ты напряжен, как и раньше. Но ты же не хочешь никому причинить вреда, ведь так?
– Хочешь сказать, ты боишься, что я буду доставлять тебе неприятности.
– Я хочу, чтобы ты был счастлив, Генри. Мы ведь можем провести день на выставке Гетти, да?
Генри сжал пальцами пакетик с белым порошком, который он переложил в карман брюк. Он был размером с чайный пакетик, и ему нравилось всегда иметь его при себе – это придавало ему уверенности. Он наделял его ощущением власти. Он являлся неким ключом к внезапным переменам, а потому – к настоящей жизни.
– Выставка проходит в Королевской академии, – добавил отец, – не слишком далеко отсюда.
– Я влюблен.
Мистер Мицуи старался не встречаться с сыном глазам, как всегда пытаясь избежать мыслей о том, насколько сильно Генри похож на мать. Интересно, был ли он когда-нибудь другим?
– Мы собираемся обручиться.
– Поздравляю, Генри. Мы улетаем сегодня вечером.
– Тогда я попрошу ее обручиться со мной сегодня, хорошо? Я позвоню ей прямо сейчас.
Генри взял телефон и набрал номер. Никто не отвечал, и Генри задумчиво кивнул, к радости отца, как вдруг на другом конце трубки раздался женский голос:
– Мистер Мицуи?
Сколько раз он просил ее называть его Генри. Ах, эта стойкая мисс Бернс и ее строгий и прекрасный голос, не умеющий ошибаться. Он набрал в легкие побольше воздуха.
– Мисс Бернс, – сказал он, – я хотел бы пригласить вас на ланч.
– Мы не будем встречаться. Я вам уже говорила.
– Сегодня мой последний день.
– Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.
– Я хотел поблагодарить вас. Я приходил к вам домой.
Где бы мисс Бернс ни находилась сейчас, там было очень тихо. Наверное, смотрит на часы, подумал он. Потом ему показалось, что она ушла, и он почувствовал огромное облегчение, когда она наконец ответила.
– Я не дома. Не нужно больше приходить ко мне.
– Может, мы могли бы встретиться где-то еще.
– Похоже, вы меня не понимаете, Генри. Возможно, когда вы приходили, я была дома, но не открыла вам дверь, потому что не хотела вас видеть. Вы об этом подумали?
– Я знаю, что вас там не было, – сказал Генри. – Если бы вы были дома, вы бы открыли дверь. Мы не можем не встретиться.
– Мне пора идти, Генри. Счастливого пути домой, в Токио.