Дамаск
Шрифт:
Дверь с шумом распахивается, прерывая размышления Хейзл о ее погубленной так рано жизни. Это двенадцатилетняя Оливия Бернс, сестра Хейзл, которая теперь предпочитает, чтобы ее называли Олли. Она грациозно въезжает в комнату и разворачивается лицом к Хейзл. Хейзл резко встает с дивана и направляется к окну. Олив поправляет на носу очки с простыми стеклами и широко улыбается. Она разворачивает свое кресло и едет за Хейзл.
Она говорит:
– Какая непослушная девочка…
– Проваливай! – отвечает Хейзл.
– Отгадай, кого не возьмут в бассейн в следующий раз? Симпатичная юбочка.
Хейзл возвращается к дивану, садится, скрестив ноги. Олив привлекает ее внимание, размахивая чем-то у нее над головой. У нее в руке
– Ты не можешь меня ударить, я в инвалидной коляске.
Хейзл смотрит на сестру, потом на перчатку. Пожимает плечами. Берет себя в руки, садится и разглаживает свою очень короткую юбку. Олив подкатывается ближе к сестре и заявляет, что может погадать Хейзл с помощью сверхъестественных сил, скрытых в перчатке любви. Пересиливая себя, Хейзл смотрит на сестру.
– Чего?
– С помощью перчатки любви, благодаря личному интимному опыту и тайному знанию, – объясняет Олив, – я могу открыть тебе тайны твоей будущей жизни.
Хейзл немного завидует Олив. С ней произошло что-то настоящее и, чуть не умерев, она родилась заново, а это одна из загадок, которые усложняют ее личную подростковую жизнь. Олив принимается разговаривать ужасным голосом и объявляет, что сегодня День всех святых и он особенно подходит для предсказания замужества, болезней и смерти.
– Давай, погадай мне на жениха, – соглашается Хейзл и тут же вспоминает, что собралась умереть от голода. Она принимается разглядывать колени, а потом ногти.
Олив гладит перчатку, закрывает глаза и произносит:
– Я вижу… я вижу… – Она произносит это несколько раз – уже, думает Хейзл, больше чем нужно. – Я вижу жирного Сэма Картера.
– Он не жирный.
– Я вижу, как жирный Сэм Картер ухмыляется. Жирный Сэмми – бойфренд Хейзл.
Олив хихикает. Хейзл говорит ей, что у нее нет бойфренда и что никакой бойфренд ей не нужен. А если бы и был нужен, то уж точно не толстый Сэм Картер.
– Бережешь себя для кого-нибудь получше?
Хейзл не бережет себя для кого-нибудь получше, она никого не любит и никто не любит ее. И ей наплевать на Сэма Картера и на дурацкие вязаные перчатки. Но ей очень, очень хочется чего-то другого, нового и настоящего, чего-то захватывающего и опасного, как истории, которые она читает в газетах. Короче, она просто хочет начать жить. Она хочет знакомиться с мальчиками, не похожими на тех, кто живет в округе, прилизанных ботаников и снобов (вроде Сэма Картера), которые неправдоподобно хорошо выглядят и ходят в частную школу. Но как тут познакомишься с живыми, настоящими людьми, если мама не разрешает разговаривать с чужими, а тем более – давать свой номер телефона, и уж тем более (ни при каких обстоятельствах!) – оставлять свой домашний адрес? Ей даже не разрешают одеваться, как она хочет. А все из-за того, что жизнь несправедлива, впрочем, Хейзл совершенно не волнует, что она может больше не увидеть ни одного мальчика, ведь жить-то ей осталось недолго, она уже близка к голодной смерти.
– Так, значит, я могу ее выбросить?
– Кого?
– Перчатку?
В глазах Олив горят озорные искорки. После аварии она изменилась почти до неузнаваемости. Хейзл берет фигурку слона и делает ход.
– Можешь выбросить – это всего лишь старая перчатка.
– Так я ее выброшу?
– А разве она кому-то нужна?
– И сожгу? Можно я сначала сожгу ее?
– Да, Олив, ты можешь съесть ее, подавиться и умереть, и меня это совершенно не волнует.
1/11/93 понедельник 09:48
Центральный лондонский институт заочного обучения был лучшим в стране заведением дистанционного обучения по преподаванию истории и культуры Британии. Так было сказано в объявлении. Еще в объявлении утверждалось, что это лучшее место для изучения изобразительного искусства, вокала, фотографии и кулинарии,
Генри никогда там не был, но адрес знал наизусть, поскольку пунктуально присылал туда свои рефераты. Он знал, что вряд ли найдет там мисс Бернс, однако верил, что стоит ему явиться в институт лично и представиться (улыбка – бесплатно), как он без труда выяснит, где она находится, и ему не придется больше звонить ей и умолять о встрече. И вообще, он рассчитывал удивить ее.
– Ты делаешь ошибку, Генри, – сказал отец, – останься.
Генри протянул руку за деньгами на столе, отец схватил его чуть выше запястья.
– Ты не принадлежишь себе, – сказал он, больно сжимая руку сына, но Генри точно знал, как он собирается провести свой последний день в Англии, поэтому ущипнул отца так, что у того не осталось выбора, и он отпустил руку сына. Он очень быстро сдался. Он трус, он боится сцен и боится делать людям больно. Он боится скомпрометировать себя в общественных местах. Генри забрал газету и телефон, вышел, даже не оглянувшись и, наконец, оказался на улице. Он весело шагал по Лондону, изредка похлопывая себя по бедру свернутой в трубочку газетой. Вот только плащ он забыл. В рубашке с короткими рукавами он очень быстро вспомнил, что уже ноябрь (восемь градусов по шкале Цельсия) и почти зима. Одна большая туча заволокла небо над городом и все остальные облака. Генри ждал дождя. Поэтому он заскочил в «Марк-энд-Спенсер» и купил там зонтик. Это было несложно. Он дал женщине за кассовым аппаратом деньги отца и одарил ее обворожительной улыбкой. Ему понравилось, как она смотрела на его зуб. Деньги – замечательное изобретение. Они почти всегда моментально изменяют окружающий мир. Помимо зонтика, он купил мохнатый свитер голубого цвета с орнаментом, напоминающим норвежский крест или крест индейцев навахо. Он натянул свитер и, довольный своим отражением в зеркале, принялся покачивать новым зонтом, почти как Фред Астэр. Потом положил газету и телефон в фирменный пакет от «Марка-энд-Спенсера» и направился на поиски газетного киоска. С легкостью поменяв несколько фунтов и пенсов на карту Лондона, он отправился дальше. Отлично: теперь его ничто не остановит.
Сверившись с картой, он решил не ехать на метро, а пойти пешком. На пути был парк, где он чуть не столкнулся с девушкой, выходившей из телефонной будки. Она густо покраснела, судорожно пытаясь впихнуть серую телефонную карточку обратно в бумажник. Помня слова доктора Осавы о том, что у каждого своя жизнь, Генри решил, что эту девушку зовут Джиллиан Томас, а звонила она по поводу съема квартиры на двоих в Уимблдон-Виллидж. Ее отец – почему бы нет? – служит главой Английского Банка. Доктор Осава мог быть спокоен за Генри.
Когда Генри шел через парк, он развлекался, тем, что вспоминал названия конских каштанов, тополей, грабов и орешника. Он распознал шумную возню дроздов в кустах – это была парочка – и успел удивиться дерзкому поведению коричневатой птицы, пролетевшей у него перед носом. Не успела она скрыться за деревьями, как он узнал короткий крик луговой щеврицы, и хотя парк, как обычно, имел запущенный осенний вид, Генри давно не чувствовал себя таким счастливым.
У него было достаточно поводов для радости. Он знал имена птиц и деревьев. Он знал, что этот городской парк известен как яркий пример викторианской парковой архитектуры. У него были деньги в кармане, он поставил на сильную лошадь на два тридцать в Ньюкасле. У него был новый свитер, и мобильный телефон, и пакетик с порошком. Но самое главное – была мисс Бернс, хотя у него оставался всего один день, чтобы найти ее. Он не унывал, он смело шел вперед и говорил себе: не кисни. В конце концов, один день лучше, чем ничего, к тому же он понимал, что такая решимость в достижении цели заслуживает только похвалы. Он гнался за чудом и за восторгом счастливого конца, и не видел в этом ничего плохого. Он же не собирался никому причинить вреда.