Дар волка

Райс Энн

Последние слова она произнесла одними губами, беззвучно.

— И теперь тебе необходимо остаться здесь, Ройбен, и мы выясним, как и почему это происходит…

— Невозможно, мама.

— Ройбен! — Она дрожала. — Я тебя не отпущу.

— Придется, мама, — сказал он. — Посмотри мне в глаза и выслушай меня. Выслушай своего сына. Я делаю все, что могу. Да, я понимаю, что после того, как все случилось, во мне произошли перемены, психологические. И странные гормональные перемены. Да. Но ты должна мне

поверить, мама, что я справлюсь со всем сам, наилучшим образом. А еще я знаю, что ты говорила с этим врачом из Парижа…

— Доктором Ясько, — сказала она. Похоже, ей несколько полегчало оттого, что они переключились на практические вопросы. — Доктор Аким Ясько. Он эндокринолог и специалист в этой области.

— Да, ну, это я знаю. И знаю, что он посоветовал частную больницу, мама, знаю, что ты хочешь, чтобы я туда отправился. — Она не подтвердила его слова и выглядела несколько неуверенно. — Ну, ты об этом говорила, — сказал он. — Это я знаю.

— Твой отец против, — сказала она. На самом деле начала размышлять вслух. — Ему Ясько не нравится. Как и вся эта идея.

И она снова заплакала. Просто не сдержалась. Ничего не могла с собой поделать.

— Ройбен, я боюсь, — шепотом сказала она.

— Знаю, мама. И я тоже. Но я хочу, чтобы ты сделала то, что сейчас для меня лучше всего. А для меня сейчас лучше всего оставаться одному.

Она отпустила его и уперлась во входную дверь.

— Я тебя не отпущу, — сказала она. — И вдруг прикусила губу. — Ройбен, ты написал просто поэму в прозе про этого вервольфа, это чудовище, которое на тебя напало, но понятия не имеешь, что на самом деле происходит!

У него не было сил смотреть на нее, такую. Он шагнул к двери, но она окаменела, так, будто готова была стоять насмерть, чтобы его не выпустить.

— Мамочка… — тихо сказал он.

— Ройбен, этот Человек-Волк, это существо, убивает людей, — выпалила она. — Со всеми уликами с места преступления происходит одно и то же. Это существо, Ройбен, которое на тебя напало, которое заразило тебя чем-то очень мощным, очень опасным, тем, что влияет на весь твой организм…

— Что, мама, ты думаешь, я становлюсь вервольфом? — спросил он.

— Нет, конечно же, нет, — ответила она. — Этот безумец не вервольф, это чушь все! Но он безумен, опасен, омерзительно безумен. А ты — единственный человек, выживший после нападения. В твоей крови и тканях есть нечто, что может помочь им найти это существо, но, Ройбен, мы не знаем, что делает с тобой этот вирус.

А, так вот что она думает по поводу происходящего. Конечно. Совершенно логично.

— Малыш, я хочу взять тебя в больницу — не в эту подозрительную, в Саусалито, а просто в главную больницу Сан-Франциско…

— Мама. — У него просто сердце разрывалось. — Я уж подумал, что ты меня Человеком-волком считаешь, —

сказал он. Ненавидел себя за то, что проверяет ее таким способом, лжет ей, но иначе он не мог. Ему хотелось обнять ее, сохранить ее ото всего, и от правды тоже. Как будто она и не была Грейс Голдинг, знаменитым хирургом.

— Нет, Ройбен, я не думаю, что ты способен взбираться по кирпичным стенам, перепрыгивать с крыши на крышу и разрывать людей на части.

— Какая радость, — тихо сказал он.

— Но это создание, кем бы оно ни было, может являться переносчиком заразного безумия, понимаешь? Ройбен, пожалуйста, попытайся понять, что я говорю. Бешенство — заразное безумие, понимаешь? А ты был заражен чем-то куда более опасным, чем бешенство, и я хочу, чтобы ты пошел со мной в больницу, немедленно. Ясько говорил, что ему известны другие случаи, с такими же странными особенностями. Сказал, что есть реальная опасность того, что это губительный вирус.

— Нет, мама, не могу. Я приехал сюда, чтобы ты своими глазами увидела, что со мной все в порядке, — сказал он, так мягко, как только мог. — А теперь, когда ты в этом убедилась, я уезжаю. Пожалуйста, мама, отойди от двери.

— Хорошо, тогда оставайся здесь, дома, — сказала она. — А не сбегай в лес!

Она вскинула руки.

— Мама, я не могу.

Он отодвинул ее в сторону, грубо, зная, что никогда не простит себе этого, и выбежал за дверь прежде, чем она успела остановить его. Сбежал по кирпичной лестнице и прыгнул в машину.

Она стояла в дверях, и впервые в жизни он увидел в ней маленького, уязвимого человека, слабого и испуганного, ошеломленного происходящим. На месте его прекрасной матери, человека, каждый день спасающего человеческие жизни.

Не проехав и квартала, он расплакался. К тому времени, как подъехал к кафе, где его ждала Лаура, плакал так, что едва видел перед собой. Отдал ей ключи и вышел, пересаживаясь на пассажирское сиденье.

— Все кончено, — сказал он, когда они поехали в сторону автострады. — Я никогда больше не смогу быть частью их, никого из них. Все кончено. Мне нужны новые документы, новая личность, вот что мне нужно. Другой адрес, другое свидетельство о рождении, другой паспорт. Боже! Что же мне теперь делать?

— Хочешь сказать, она знает.

— Нет. Она знает многое, но не может позволить себе сделать вывод. На самом деле, нет, она не знает. А я не могу ей сказать. Скорее умру, чем скажу. Боже, я не знаю, что она сделает, если узнает. Хотя, нет, я знаю. И всегда знал.

Они еще не доехали до середины Голден Гейт, когда он уснул.

Проснулся он ближе к вечеру, когда они сворачивали с шоссе 101 на развязку, чтобы попасть на Нидек-роуд.

27