Дар
Шрифт:
— С чего это? — поэт брови нахмурил, злой стал сразу. — Все танцуют, а вы ломаетесь.
Ну ни фига себе поэты здесь дерзкие. И великая княгиня стоит, смотрит молча. У них тут что, порядки такие?
Я ему говорю:
— Ты берега не попутал, чувак? Видишь, девушка не хочет.
Поэт ко мне повернулся, глаза вытаращил. Глаза красные, волосы к потному лбу прилипли. Пьяный, что ли?
— Да ты кто таков, ничтожество? — гавкнул. — Пшёл отсюда!
Я стал перчатку с руки стаскивать.
— Сейчас узнаешь, кто.
Дама
Великая княгиня меня за руку взяла, крепко так. Перчатку снять не даёт.
— Кузен, остыньте, прошу вас. И вы тоже. Немедленно. Вы у меня в гостях.
Поэт на меня уставился как бык бешеный, глаза красные, пыхтит от злости.
— Помиритесь, ну же! — приказала великая княгиня. Голос стал железный, аж лязгает.
— Прошу прощения, кузина, — поэт отступил на шаг. — Вспылил.
— Прошу прощения, ваше высочество, — говорю. — Виноват. Не сдержался.
Поэт кивнул, резко так, аж волосы мотнулись. Развернулся на каблуках, и к выходу — растолкал всех по дороге.
— Что это было? — спрашиваю.
Великая княгиня ко мне повернулась, вся румяная, глаза блестят. Видно, сердится. Говорит, строго так:
— Это был Мишенька, мой кузен. Его высочество Михаил Дмитриевич, младший сын государя.
Глава 23
— Скушайте ещё, Дмитрий Александрович. Дайте-ка я вам горчичкой намажу…
Я проглотил десятое канапе. Взял ломтик буженины, сунул в рот. Дамы умильно улыбнулись.
— Рюмочку, рюмочку не забудьте, Дмитрий Александрович. Лучшая настойка, сами делаем. Кушайте на здоровье!
Человек пять статс-дам меня обступили, ещё одна — та самая Ирина Потаповна, что я на танцах выручил. И все смотрят, как я ем. Вот радость, человека накормить до отвала.
Великая княгиня велела накормить, сама унеслась куда-то. Наверно, кузена Мишеньку успокаивать. Он хоть и чудак, но сынок государев, не кот чихнул.
Так что усадили меня в буфетной, или столовой, не поймёшь, и давай угощать.
Прожевал я буженину, мне ещё на тарелку наваливают. Рюмочку выпил, другую налили.
— Вы так добры, Дмитрий Александрович, так благородны, — говорит Ирина Потаповна. — Весь в батюшку своего, его величество, государя нашего.
Понятно, им уже всем рассказали, что я государев бастард.
— Ну что вы, на моём месте так поступил бы каждый, — отвечаю. А вкусные у них канапе с лососем, прямо во рту тают.
— Ах нет, не каждый, — Ирина Потаповна говорит. — Я слышала, мы с вами земляки? Вы из наших мест приехали? Не встречали, часом, помещика Алексеева, Евгения Харитоновича? Это мой супруг.
Я аж бужениной подавился. Ещё бы не знать! Встречал, и договор заключал, и прикончить хотели друг дружку. Из-за любовницы. Его и моей. Общей.
— Как же, знаком, — отвечаю. — Не знал, что у него такая прелестная супруга в столице имеется.
Она покраснела слегка, ещё симпатичней
— Ах, — говорит она, — моя служба великой княгине не позволяет надолго покидать столицу…
Сама краснеет ещё больше.
Статс-дамы вокруг тоже порозовели, переглядываются между собой. Она говорит:
— Хотела узнать у вас, как дела в губернии? Нет ли какого беспокойства? Мой супруг такой скрытный, ничего мне не говорит, бережёт мои чувства. А у меня ведь акции на большую сумму. Граф Бобруйский обещал дорогу проложить через нашу землю, большие доходы обещал. Да всё никак не видно доходов. Одни огорчения…
Опаньки. Это я удачно зашёл! И у этой акции. Граф Бобруйский, покойничек, каков оказался — всем акций напечатал, всем доходы обещал… И помер в одночасье. Теперь доходов они долго не дождутся. Если у нас на ветке паровозы будут каждый день взрывать.
Погоди, погоди, Димка… Мысль у меня в голове мелькнула, важная… Думай, голова, думай.
Главное в каждом деле что? Понять, кому выгодно. Кому выгодно локомотив в губернском городе взорвать, вместе с поездом? Так, чтобы от пассажиров клочки полетели?
— Всё хорошо в нашей губернии, — отвечаю, а сам думаю, аж мозги дымятся. — Инородов в поля загнали, для урожая. Народовольцев, как тараканов, повывели. Паровоз на телегу погрузили и сюда свезли, на экспертизу.
— Вашими бы устами, — вздыхает дама. — У меня ведь ещё землица имеется, вокруг дороги как раз. Как строить будут, так цены поднимутся, самое время продавать. Уж так деньги нужны, жизнь в столице очень дорогая…
И в платочек шмыгает.
Ага, дорогая. Вон, бриллиантовые серьги на ней висят, камни величиной с горох. На шее бусы огнём горят, переливаются. Большие тыщи стоят, к гадалке не ходи. Вот ведь бедность замучила…
Этого я ей не сказал, лицо разве что сделал попечальнее. Типа, понимаю, сочувствую.
— А что, Ирина Потаповна, — говорю, — конкуренты не мешают вам? Англичане не хотят свою дорогу строить, вместо вас?
Она поморгала, отвечает:
— Да что вы, англичане такие милые люди, паровозы нам продали по сходной цене. Зачем им наша дорога, у них свои проэкты. Хотят в Дарданеллах гору рыть, чтобы до восточных земель побыстрее добраться. Дмитрию Александровичу…
Тут она покраснела, платочек стала в руках мять.
— …То есть его величеству, государю нашему, предлагают поддержать концессию. Но государь пока не решил… Это все знают.
Хм, все не все, в газетах о том не пишут. Широко известно в узком кругу… акционеров. Мутное это дело, и деньги, видать, большие крутятся… А где деньги, там и кровища. Триста процентов прибыли, всё такое. При таких раскладах человека убить, что комара прихлопнуть. Граф он там или не граф.
Хотел ещё спросить, но не успел. Фрейлина вбежала, запыхалась вся: