Дар
Шрифт:
Сказал:
— Вот вам новый человек. Капитан Найдёнов жаждет послужить на благо отечества. Дайте ему такую возможность. Будет говорить, что устал — не обращайте внимания. Скромен не по годам. Дайте ему место, определите на довольствие. Пусть работает. Удачи, Дмитрий Александрович!
А сам сел в коляску и укатил обратно.
Подполковник, хмурый мужик с седыми усами, поглядел вслед надворному советнику. Дождался, пока коляска не прокатила через ворота. Потом сказал:
— Работать хотите,
***
Я отпустил кружку, она закачалась на цепочке. Здесь всё, что не приколочено, то привязано. Даже кружки.
Вернулся в комнату. Ну какую комнату — камеру. Комната она, потому что не в подвале. Стол есть, стул. Два стула. Стулья к полу привинчены, не оторвёшь. Узкое оконце под потолком, на окне частая решётка.
За столом сидит капитан Зубков. По другую сторону стола сидит арестант номер десять.
Молодой, возраст двадцать шесть лет, волосы короткие, русые, глаза впалые, светло-серые, нос прямой… тьфу. Я уже говорю, как по бумажке читаю. Ещё бы, который день разбираю чёртовы папки с делами.
— Так вы подумали, господин Ворсовский? — спросил капитан Зубков. И такой скучный вид сделал, как двоечник на уроке математики. — Время у вас было.
Арестант, то есть Ворсовский, он же номер десять, засмеялся. Недолго смеялся — закашлялся. Наклонился головой до коленок, кашляет, надрывается. Конечно, в камере у десятого холод, как в погребе. Я там был, видел. Я во всех камерах был, по долгу службы.
А что поделать — тут вам не курорт. Это крепость, она из камня. Так мне в первый же день сказали, и не поспоришь.
— По…ду…мал… — арестант прокашлялся. — Как не подумать…
— И что надумали? — спросил Зубков.
— Да вот думаю, если инородов в университет принимать будут, сколько из них в магистры выйдет? Как вам кажется, господин жандарм? Сколько зелёных ушастиков инженерами и врачами станут?
— Это всё, что вы надумали? — вежливо спросил Зубков.
— Нет, не всё. Ещё хорошо бы школы в селе устроить, народ просвещать. А то по-старинке живут, пеньку молятся, что такое машина, знать не знают…
— Выходит, ничего нового я от вас не услышал, — сказал Зубков. — Жаль. А я ждал, что вы о друзьях своих расскажете. О планах диверсий. Кто ещё в кружок ваш входит, кто бомбы собирает. Кто вам магические амулеты делает.
— Ждёшь? — спросил арестант. — Ну, жди. Авось дождёшься…
Зубков встал со стула, говорит мне:
— Я выйду покурю. Господин капитан, проследите.
Открыл портсигар, достал сигарету, сунул в рот. Арестант на сигарету глянул, жадно так. Видно, курить хочется, а нельзя. Не положено.
Зубков вышел. Конвойный унтер дождался, пока дверь хлопнет, врезал Ворсовскому по рёбрам. Быстро так, ловко. Раз, два. Потом ещё добавил. Арестант согнулся, захрипел,
Вернулся Зубков. Сел за стол, снова открыл папку с бумагами. Спрашивает:
— Ну так что, господин Ворсовский? Вы хорошо подумали?
Тот ответил, сам хрипит, задыхается:
— Палач царский, гнида… Недолго вам осталось… Пошёл в…
Зубков спокойно так папку с бумагами закрыл. Приказал:
— Отведите господина Ворсовского в карцер. Пусть ещё подумает.
Конвойные подняли десятого со стула, повели из допросной.
Зубков сказал мне:
— Проследите, Дмитрий Александрович, чтобы он хорошенько подумал. С меня начальство не слезает уже третьи сутки.
Я кивнул и вышел вслед за конвоем.
Конвойные провели арестанта вниз по лестницам. Прошли мимо дверей, где камеры под номерами, спустились ещё ниже. Там, внизу, вообще мрак — сыро, от стен холодом несёт, как в могильном склепе.
Открыли карцер, Ворсовского туда закинули, как тряпку. Я вошёл, осмотрелся. Со мной конвоир зашёл, для охраны. Хотя какая там охрана — арестант еле на ногах держится. Вон, лёг, в калачик свернулся, давай дрожать.
Я взял у конвоира фонарь, поднял повыше, оглядел карцер — всё в порядке.
На потолке спрятан один оберег, на стенах тоже по одному. Выглядит как камень, да он и есть камень.
Решётка тоже заговорённая. Да её и так не выломать, каждый прут в палец толщиной, вделаны в камень намертво. Оконце узкое, не всякая кошка пролезет. К тому же выходит окошко не на улицу, а в коридор.
Проверил я обереги, все работают. Чего им не работать, их то и дело проверяют. Если один сломался, другой ставят. Здесь с этим строго.
Я сказал:
— Вызовите Ксенориэля. Почему не на месте?
— Дык, как всегда, ваше благородие, чаи гоняет! — отозвался конвойный. — Сей момент позовём!
Ксенориэль — надзиратель из инородов, за оберегами следит. А я — его начальник.
В каждой камере, в каждом коридоре установлены обереги. Это такие круглые камешки, вделаны в стены. Обычным взглядом незаметно. Потому инорода здесь и держат.
Я встал посреди карцера, стал ждать, пока Ксенориэль притащится сюда.
***
Пока ждал, вспомнил, как зашёл в камеру в первый раз. В первый раз увидел карцер. Вот вроде недавно совсем было, а кажется, времени прошло вагон.
Никто не знает, что я могу видеть все эти магические штучки. Обереги, амулеты, камни заговорённые. Нет, ясен день, в личном деле у меня много чего написано. Так и так, Дмитрий Найдёнов, рост, телосложение, волосы светлые, глаза светлые, бла-бла… Университет, выпускник школы полиции, бла-бла…. Произведён в капитаны, соответствует гражданскому чину коллежского секретаря.