Дар
Шрифт:
А также — просьба обратить особое внимание! — есть сильнейшее подозрение, что капитан Найдёнов своим тайным колдовством, сиречь запретной магией, привёл в негодность обереги в карцере, где содержится опаснейший народоволец под номером десять. Что сей капитан обереги те видит, и сломанные чинить не приказывает. А если оберег работает, так офицер Найдёнов своей магией его ломает. Чем наносит прямой вред работе жандармерии и лично надзирателя Ксенориэля, который к этой должности приставлен…
Ух
— Догадываешься, кто писал? — говорит Сурков. — Наш инород надзиратель на тебя доносит, по зову сердца, хе-хе. Так что скажешь арестанту, что раскрыли тебя, когда ты ему помогал… Знаю, знаю! Брешет подлец, морда инородская. Ну так нам это на руку. Скажешь, раскрыли тебя, бежать надо.
— Что же я, Ворсовскому доносы покажу? — вот блин, и правда, хоть беги. Прокололся ты, Димка, засёк тебя Ксенориэль. Не сегодня, так завтра на месте застукают.
— Да ты не сомневайся, Найдёнов, — задушевно сказал Сурков. — Дело-то привычное. Чай, не в первый раз.
Увидел, что я удивился, сказал тихонько:
— Ты что же думал, дружок, я тебя от доброты сердечной в школу полиции пристроил? От тюрьмы, от каторги тебя спас? Твоя работа — полицейский агент. И бумажка у меня есть, с твоей подписью, с чистосердечным признанием, всё как положено. Ты не помнишь, а бумага всё помнит, всё знает. Вот ты у меня где!
Он показал сжатый кулак.
— Ладно, ближе к делу. Теперь по деталям…
Наклонился он ко мне поближе, и выложил весь план. Что и как делать будем, как побег устроим, чтоб комар носу не подточил. Потребовал запомнить, бумажек никаких не писать, чтобы не спалить контору.
— В назначенный час подкатит чёрный экипаж. Ты его сразу узнаешь, таратайка приметная… Тут уж времени не теряй, хватай Ворсовского и грузи туда. Отвезёшь его вот по этому адресу… Там переночуете. Место надёжное, под наблюдением лучших агентов. Комар носу не подточит. И надо, кровь из носу, Найдёнов, выйти на связь с девицей, что мы видели. Ну, да ты её знаешь.
Сурков зубы оскалил, ухмыляется, как акула.
— Да-а-с, не ожидал, не ожидал… бойкая девица оказалась Настасья Ипполитовна. Очень бойкая. Кто же знал, что у такого уважаемого человека, господина Лобановского, эдакое дитятко вырастет. Короче говоря, Найдёнов — девицу надо отыскать, и главное — войти в доверие. Она явно из бомбистов, и планы все знает. А что не знает, дружки её расскажут.
***
Вышел я из кабинета, зашагал к выходу. Там на ветерке Зубков стоит, дымок пускает.
— Есть сигаретка? — спрашиваю. А сам весь на нервах, воротничок на сторону, волосы в беспорядке.
Он глянул удивлённо, отвечает:
—
— Всё равно, — говорю. — Начальник вызывал. Втык дали.
Он кивнул с пониманием.
— Держи.
Крепкие у Зубкова сигареты. Замутило меня, стал кашлять.
— К чёрту всё! — говорю. — Задолбало!
Окурок бросил, ногой затоптал. Типа, злой на весь мир, и на Зубкова тоже.
Развернулся и потопал к себе в архив.
Глава 30
В допросной картина маслом: капитан Зубков весь красный сидит, злой, на арестанта смотрит — убил бы.
Арестант Ворсовский качается на стуле, вид жуткий. С прошлого раза, что я его видел, бедняга ещё страшнее стал. Худой, как швабра, один нос и скулы торчат. Бледный, как простынка, глаза ввалились. Сам весь синюшный от холода, губы потрескались, волосы слиплись перьями, как у больной вороны. Как говорится — краше в гроб кладут.
— Я повторяю вопрос, — ровным голосом сказал Зубков. — Имена сообщников? Адреса, места встречи?
Ворсовский ничего не ответил.
Капитан Зубков взглянул на унтера:
— Помогите арестанту вспомнить.
Унтер умело вдарил Ворсовскому несколько раз по рёбрам. Арестант захрипел, согнулся на стуле. Упасть ему ремни не дают, а то давно бы свалился.
— Так что, господин арестант, вспомнили? — спросил капитан.
— Ты что же, палач… — прохрипел Ворсовский. — даже покурить не вышел? Не терпится нашей кровушки попить? Гнида благородная…
Дальше арестант загнул такое коленце, что даже боцман бы позавидовал. До конца не довёл — закашлялся.
— Унтер, — ледяным голосом сказал Зубков.
Ворсовскому прилетело ещё. Тот захрипел, задёргался. Головой замотал, кашляет, надрывается.
Подступил я поближе, говорю:
— Вы бы полегче, господин капитан.
Типа, сочувствую арестанту. Ну, я капитана уже изучил, знаю, на что он сорвётся.
И точно — Зубков аж на стуле подпрыгнул. Глянул на меня волком, говорит, голос хриплый:
— Попрошу не мешать, господин капитан.
А я ему:
— Помягче надо с людьми, господин Зубков. Того гляди, помрёт человек у вас на дежурстве.
— Народоволец, цареубийца — не человек! — бросил капитан Зубков. Сквозь зубы говорит, видно, что взорвётся сейчас.
Я отвечаю:
— Все мы люди, все мы человеки. Понимать надо.
Был Зубков красный, так весь багровый стал, с белыми пятнами на лице. Поднялся со стула, да как заорёт:
— Вы что себе позволяете! Не вмешивайтесь, Найдёнов! Иначе я попрошу вас выйти вон!
— Вам самому бы выйти, — отвечаю, — водички попить. А то как бы удар не хватил.
Зубков оскалился, захрипел: