Дегустатор

Ди Фонте Уго

Прошло несколько месяцев, и я понял, что, хотя у многих людей были причины желать Федерико смерти, никто не осмеливался его убить. При нем всегда была охрана — дегустаторы вроде меня или стражники, сопровождавшие его повсюду. Они стояли у него за дверью и под окнами. Они слушали сплетни и бродили по городу, выискивая убийц. Они заглядывали герцогу под кровать, прежде чем он ложился спать. Porta! Они бы и в зад ему заглянули, если бы он заподозрил, что там кто-то прячется. А кроме того, у него были соглядатаи. Шпионом мог стать любой, если у него была ценная информация,

так что, несмотря на смену времен года, во дворце всегда царила атмосфера страха.

Не боялись Федерико только горбун Джованни и его сестра Эмилия, жена герцога. О Джованни я уже рассказывал, так что расскажу об Эмилии — только немного, поскольку она представляла собой не более чем маленький жирный шарик с голосом вороны и грудями, торчащими из декольте, как свиные пятачки. Она проводила время, собирая коллекции картин и скульптур, рисуя цветочные клумбы, которые сажали в ее саду, и строча письма родственникам во Флоренции и Германии, где жаловалась на то, что Федерико якшается с городскими шлюхами. И они, как утверждала Эмилия, пытались его отравить. Правда это или нет, я не знал. Я только радовался, что не должен пробовать ее еду.

Хотя теперь Томмазо был на кухне моими глазами и ушами, я тем не менее обмирал от страха, пробуя каплунов, или козлятину, или дичь, а также спаржу, баклажаны, посыпанные солью и политые соусом огурцы без кожуры, фасоль, зобную и поджелудочную железу, макароны, миндаль в молоке, пироги, торты и тысячи других блюд, которые ел Федерико.

Любой, кто это читает, решит, что я вскоре разжирел, но поскольку от каждого блюда я пробовал понемножку, а многие из них, такие как яблоки и вишни, прочищали желудок, да к тому же еда мне не доставляла ни малейшего удовольствия, остается удивляться, как я не умер с голоду. Я все такой же худой, как и пять лет назад, когда меня приволокли во дворец. Но через два месяца, то есть после свадьбы, я сяду за стол и наемся в свое удовольствие. Одно блюдо за другим… Я буду есть до отвала!.. Однако вернемся к моей истории.

Мои нервы во время трапез немного успокаивало чтение Септивия. Именно от него я узнал о Юлии Цезаре, от которого, как утверждал Федерико, произошел его род, о Сократе, Гомере, Цицероне, Горации, а также услышал некоторые истории из Библии. Вернее, начала этих историй, поскольку, когда Федерико становилось скучно, он приказывал Септивию переключиться на что-нибудь другое. Только когда Миранда научила меня читать, я обнаружил, что Одиссей таки благополучно вернулся домой, а Юлия Цезаря убили.

Но даже когда Федерико не было скучно, у него так часто менялось настроение, что предугадать его никто не мог, за исключением тех дней, естественно, когда герцога мучил запор или воспалялась нога. Тогда он становился опаснее голодного волка. Поваренка избили плетьми за то, что он положил в поленту семь изюмин. Псаря, осмелившегося возразить господину, скинули со скалы. Лучше всего было держаться от Федерико подальше, но он требовал, чтобы мы не отходили от него ни на шаг, так что мы переминались с ноги на ногу, пытаясь угадать, куда бежать, если гнев повелителя обрушится

на наши головы.

Впрочем, если он был в хорошем расположении духа, это ничего не меняло. Тогда он развлекался тем, что бросал на улицах Корсоли золотые монеты и смотрел, как крестьяне дерутся за них в грязи, или же велел придворным бороться за его благоволение. Помню, как-то вечером, когда Федерико доел блюдо из жареных артишоков, приготовленное по новому рецепту (ненавижу новые рецепты, потому что не знаю, каким должно быть блюдо на вкус), он не велел, как обычно, Септивию почитать, а, отодвинув поднос, заявил:

— Я тут подумал, что мир треугольный. А вы что скажете?

Бог ты мой! Я прямо-таки услышал, как в головах у придворных зазвенели мозги, точно на колокольню церкви Святой Екатерины забрался сумасшедший! Они уставились на недоеденные артишоки так, словно ответ находился на тарелке. У Пьеро начался жуткий тик.

— По словам бессмертного Данте, — сказал Септивий, — три — самое главное число, поскольку оно олицетворяет Бога-Отца, сына его Христа и Святой Дух. Таким образом, вполне справедливо, если наш мир, отражая Троицу, имеет форму треугольника.

Федерико кивнул и впился зубами в апельсин.

Чекки расправил бороду и нахмурил брови. (У него всегда был такой вид, словно перед ним разыгрывалась какая-то трагедия.)

— Не могу не согласиться, — заявил он. — Наша жизнь делится на три части — прошлое, настоящее и будущее. А поскольку мы являемся зеркалом вселенной, естественно, что вселенная тоже имеет три стороны — как в треугольнике.

Поскольку Федерико не возразил против умозаключения Септивия, Чекки решил, что самое мудрое — разделить его точку зрения.

— Я тоже согласен, — сказал Бернардо, выплюнув семечки фенхеля через плечо, — но по другим, более научным причинам. В нумерологии, которая тесно связана с астрологией, тройка представляет собой высшую силу. В наше время уже хорошо известно, что Землей управляют звезды, Луна и Солнце. Таким образом, Земля отражает мудрость небес, поэтому она безусловно треугольная.

— И не просто треугольная, — хихикнул Пьеро, испугавшись, как бы не отстать от других. — Это особый треугольник, с двумя длинными сторонами и одной короткой. А Корсоли, — добавил он, когда в зале стало так тихо, что мы слышали, как переваривается апельсин в желудке у Федерико, — находится на самой его высокой точке.

Федерико уставился на него так, словно тот заговорил по-гречески. Потом окинул взором стол, откусил еще дольку апельсина и сказал:

— Это была глупая мысль.

Все снова умолки, словно набрав в рот воды. А затем покатились со смеху, хлопая себя по бокам и вытирая глаза так, словно никогда не слыхали ничего более смешного. Федерико приподнял скатерть, чтобы утереть подбородок, и я, стоя у него за спиной и чуть сбоку, увидел, как он улыбнулся.

— Позвольте мне от имени моих друзей сказать, что герцог выставил нас круглыми дураками! — произнес Пьеро. — Однако мы не обижаемся на него, поскольку это был великолепный и очень остроумный розыгрыш.