Дегустатор

Ди Фонте Уго

Остальные закивали. Федерико проглотил дольку апельсина — и закашлялся. Глаза у него вылезли из орбит, лицо побагровело. Он громко захрипел и вскочил, размахивая руками. Бернардо ринулся к нему, однако Федерико саданул ему локтем по лицу и сшиб с ног. Из носа у герцога текли сопли, глаза закатились. Он метался из стороны в сторону, в то время как придворные застыли, парализованные страхом.

Я выжидал мгновения, дабы доказать свою преданность. Как только герцог отвернулся от меня, я шагнул вперед и обоими кулаками ударил

его по спине, как это сделала моя матушка, когда отец подавился куриной косточкой.

Изо рта у Федерико вылетел кусок полупережеванного апельсина. Герцог упал лицом на стол. Все уставились на меня — кто с изумлением, кто со страхом. Поднявшись, Федерико повернулся кругом с открытым ртом и выпученными глазами. Я думал, он меня поблагодарит, но Пьеро и Бернардо (у которого из носа хлестала кровь) выбежали вперед и наперебой закричали:

— Это было необходимо, чтобы спасти вас, ваша светлость! Сядьте, пожалуйста. Выпейте это! Отдохните, прилягте!

И так далее, и тому подобное — так, будто это они его спасли!

Федерико оттолкнул их и захромал из зала. Пьеро, Бернардо и другие придворные засеменили следом. Остались только Септивий и Чекки. Септивий глянул на меня, обнажив в улыбке мелкие, как у хорька, зубки. Потом вздохнул и покачал головой.

— Разве не я… — начал было я.

— Да-да, ты, — быстро проговорил Чекки и поспешил за остальными.

— Но раз это я его спас, — сказал я позже Томмазо, когда мы играли в карты, — он должен меня наградить. Я скажу ему за завтраком.

— Держи-ка ты лучше язык за зубами, — сдавая, посоветовал мне Томмазо.

Я бросил карты на стол.

— С какой стати? Он будет хвалить Пьеро и Бернардо за то, что сделал я!

— Сближаться с Федерико — скорее проклятие, чем благословение.

— Откуда ты знаешь?

Похоже, он боялся моего возвышения — ведь тогда он мог потерять Миранду.

Глаза у Томмазо бегали из стороны в сторону.

— Делай что хочешь, — сказал он, швырнув карты в воздух и перевернув пинком стол.

Глава 11

Мы с Томмазо разругались уже не в первый раз. Бог ты мой! Да его невозможно было спросить, встало ли солнце, чтобы тут же не поссориться. Вскоре после того как я пообещал ему Миранду, он заявил Кристофоро, что ему нужен помощник на огороде. Кристофоро, который спал и видел, как бы сделать мне какую-нибудь гадость, согласился, что из Миранды выйдет хорошая помощница. Дни становились короче, и солнце, растратив свою летнюю силу, спрятало усталое лицо за покрывалом из мрачных туч. Миранда часто возвращалась в нашу комнату промокшая и продрогшая. Она не жаловалась, но по ночам, когда я прижимал к себе ее дрожащее тело, по щекам у нее то и дело катились слезинки. Я сказал Томмазо, что она заболеет, если будет работать не во дворце.

— Где? В прачечной? — заорал он. — Чтобы ослепнуть от щелока?

Я больше не обращал

внимания на его крики, а кроме того, по-моему, он хотел, чтобы Миранда работала на огороде, поскольку боялся, что ей понравится какой-нибудь мальчишка в замке. Наверное, именно поэтому он никому не сказал о помолвке, хотя обычно держал рот на замке с таким же успехом, с каким я мог бы удержать муравья на проволоке.

— Возьми у меня все, что ты мне дал, — молил я Бога, — если это облегчит жизнь Миранды!

Господь в милосердии своем ответил на мою молитву. Как-то вечером, когда Септивий читал поэзию Катулла, герцог перебил его:

— Пусть лучше меня вздернут на дыбу, чем слушать эту дрянь!

— Ребенок, и тот бы понял, — проворчал Септивий, когда мы вышли из зала.

— У меня есть такой ребенок! — отозвался я и рассказал ему о Миранде, которая научилась в монастыре читать и писать, а также умела петь и прясть шерсть.

Несмотря на то что громадные брови придавали Септивию грозный вид, он был добрым по натуре, поскольку сказал:

— Я учу только детей придворных. Однако если она и впрямь такая, как ты говоришь, я могу сделать исключение. Пришли ее ко мне.

Я побежал на огород и, не сказав Томмазо ни слова, схватил Миранду за руку и потащил в библиотеку. Прежде чем она вошла в комнату Септивия, я сказал ей: «Вспомни, чему тебя учили монашки, — и все будет хорошо!», — а затем втолкнул ее внутрь и прижал к двери ухо. Я услышал, как она что-то говорит своим нежным голоском — очевидно, читает. Потом она запела. Через несколько минут дверь открылась, и из комнаты вышел Септивий, держа Миранду за плечико.

— Я поговорю с Чекки. Пусть начинает завтра.

В спешке я ничего не объяснил Миранде, так что она закричала:

— Что начать? Что я должна делать?

Септивий ответил, что она будет учиться с другими детьми.

— И больше не буду работать на огороде? Лицо у нее засияло, как свечечка во тьме.

— Будешь, но понемножку, — сказал Септивий. — Я все устрою.

— Ты видишь, как Господь помогает тем, кто ему служит? — спросил я Миранду, когда мы шли обратно на огород. — Ты должна отблагодарить его усердной учебой. А потом, это хорошо, что ты познакомишься с другими детьми. Когда-нибудь ты станешь горничной и тебя увидят богатые знатные мужчины.

Я не сказал ей о своем обязательстве перед Томмазо, а если этот дурак ей проболтается, я буду все отрицать. Раз Миранда в состоянии устроить свою судьбу получше — почему бы и нет? Как я уже говорил, за четыре года многое может случиться.

Однако Миранда не сумела скрыть своего возбуждения. Повернувшись, я тут же услышал, как она заявила Томмазо, что он не будет больше командовать ею, поскольку скоро она станет принцессой.

Но назавтра Миранда забилась в угол комнаты и, ожесточенно царапая струпья на коленках, отказалась идти заниматься.