Дитя бури
Шрифт:
Оправившись от своей болезни, Садуко устроил пир, к которому было заколото несколько быков. Я присутствовал на этом пиру или, вернее, в конце его, так как я не охотник до туземных пиршеств и явился только, чтобы принести свои поздравления Садуко. Когда пир подходил к концу, Садуко послал за Нэнди, желая, верно, похвастаться перед своими друзьями, что у него жена из королевской семьи.
Нэнди явилась, неся на руках ребенка, с которым она никогда не расставалась. Она стала обходить гостей и каждому из них говорила несколько приветливых слов. Наконец она подошла к Мазапо, основательно
Мазапо постарался по-своему ответить на ее любезность. Встав с трудом и покачиваясь своим жирным, грузным туловищем, он похвалил пиршество, приготовленное в ее доме. Затем взгляд его упал на ребенка и он стал восхищаться его красотой и здоровьем. Негодующий шепот других гостей остановил его дифирамбы – туземцы считают, что восхваление ребенка приносит ему несчастье. У них есть даже особое название для таких лиц – «умтакати», или чародей, который может «сглазить» ребенка и навлечь на него беду. Я слышал, как несколько раз это слово было шепотом произнесено гостями. Но пьяный Мазапо ничего не замечал. Не удовольствовавшись таким серьезным нарушением обычая, он выхватил ребенка из рук матери и начал его целовать своими толстыми губами.
Нэнди потянула ребенка к себе и воскликнула:
– Разве ты хочешь навлечь смерть на моего сына, о предводитель амазомов?
249
Затем, повернувшись, она покинула пирующих, которые все вдруг притихли.
Я увидел, как Садуко от бешенства и страха прикусил губы, и вспомнил, что Мазапо считали колдуном. Поэтому, опасаясь каких-нибудь неприятных последствий, я воспользовался наступившей тишиной, чтобы пожелать всей компании спокойной ночи, и удалился в свой лагерь.
Не знаю, что случилось после моего ухода, но на следующее утро до рассвета меня разбудил мой слуга Скауль. Оказалось, что пришел гонец от Садуко с просьбой немедленно прийти к нему и принести «лекарства белых», так как ребенок сильно захворал. Конечно, я встал и пошел, захватив с собой ипекакуану и другие лекарства, которые я считал пригодными для лечения детских болезней.
Около хижины меня ожидал сам Садуко, и я сразу увидел, что он был сильно расстроен.
– В чем дело? – спросил я.
– О Макумазан! – ответил он, – этот пес Мазапо сглазил моего мальчика, и он умрет, если ты не спасешь его.
– Глупости! – сказал я. – Если ребенок болен, то это от какой-нибудь естественной причины.
– Войди и посмотри сам, – ответил он.
Я вошел в большую хижину, где застал Нэнди и нескольких женщин, а также туземца-врача. Нэнди сидела на полу и была похожа на каменное изваяние печали. Она не произнесла ни звука и только пальцем указала на ребенка, лежавшего на циновке перед ней.
Одного взгляда мне было достаточно, чтобы увидеть, что ребенок умирал от какой-то неизвестной болезни. Его темное тельце было покрыто красными пятнами, а личико было искривлено судорогами. Я приказал женщинам подогреть воду, предполагая, что это род судорог,
При виде мертвого ребенка Нэнди заговорила в первый раз.
– Колдун хорошо исполнил свое дело, – сказала она и в отчаянии бросилась на пол, лицом вниз.
Я не знал, что ответить, и вышел в сопровождении Садуко.
– Что убило моего сына, Макумазан? – спросил он глухим голосом, и слезы потекли по его лицу.
– Не знаю, – ответил я. – Будь он старше, я подумал бы, что он съел что-нибудь ядовитое, но в его возрасте это невозможно.
– Нет, Макумазан, возможно! Колдун отравил его своим дыханием – ты сам видел, как он поцеловал его. Ноя отомщу за его смерть!
– Садуко! – воскликнул я. – Не будь несправедлив! Есть много болезней, которых я не знаю, так как я не настоящий врач, и, возможно, что одна из них убила твоего сына.
– Я не хочу быть несправедливым, Макумазан. Ребенок умер от колдовства подобно другим в этом городе, но, может быть, злодей не тот, кого я подозреваю. Но это уже дело «испытания» найти его. – И с этими словами он повернулся и ушел.
На следующий день Мазапо был предан суду советников, на котором председательствовал сам король, что было весьма необычно и показывало, как сильно он интересовался этим делом.
Я был вызван в суд в качестве свидетеля и, конечно, ограничился лишь ответом на заданные мне вопросы. В сущности их было только два. Что произошло у моих фургонов, когда Мазапо уронил ребенка и Садуко ударил его, и что я видел на пиру у Садуко, когда Мазапо поцеловал ребенка? В нескольких словах я рассказал им, как мог, стараясь доказать, что толкнул Мазапо жену Садуко случайно, а что на пиру он был пьян. Дав свои показания, я встал, чтобы уйти, но Панда остановил меня и просил описать вид ребенка, когда меня позвали дать ему лекарство.
Я описал с возможной точностью и видел, что мой отчет произвел большое впечатление на судей. Затем Панда спросил меня, видел ли я подобный случай, на что я должен был ответить:
– Нет, не видел.
После этого суд удалился на совещание, а когда нас снова позвали, король ознакомил нас со своим решением.
– Были доказаны факты, – сказал он, – которые могли вызвать враждебное отношение Мазапо к Садуко, ударившего его палкой. Поэтому хотя и состоялось примирение, но могла быть причина для мести. Ребенок умер от неизвестной болезни, но болезнь эта похожа на ту, от которой умерли в недавнее время некоторые другие лица, которые имели отношение к Мазапо. Все это представляет сильные улики против Мазапо.
Однако суд не хочет осуждать без полного доказательства его виновности. Поэтому они решили обратиться к содействию какого-нибудь известного нианги, такого, который живет далеко и не знает обстоятельств этого дела. На ком остановить выбор, еще не было решено. Вторичный разбор дела был отложен по решении этого вопроса и до приезда нианги, а до тех пор Мазапо должен был содержаться в строгом заключении. В конце король обратился ко мне с просьбой от имени суда остаться в городе до окончательного решения этого дела.