Дитя бури
Шрифт:
– Кажется, – сказал он, – что меня потревожили из моего Черного ущелья из-за маленького, ничтожного дела, для которого можно было бы позвать любого ниангу. Но все равно, я принял плату, и я хочу заработать ее, я думал, что меня привели сюда говорить о больших делах, как, например, о смерти королевских сыновей и о будущей судьбе зулусского народа… Желательно ли, чтобы мой дух раскрыл правду относительно колдовства в городе Нодвенгу?
– Изва! – утвердительно закричал хор громким голосом. Зикали закивал своей огромной головой
пылью, время от времени дожидаясь ответа.
– Хорошо, – сказал он, – их много, колдунов, и пыль мне назвала их всех. О, их очень много. – И он обвел глазами зрителей. – Их так много, что если бы я их всех назвал, то гиены наелись бы сегодня ночью досыта.
Толпа зашевелилась и стала проявлять признаки обуявшего ее страха.
Зикали снова посмотрел вниз на пыль и склонил голову набок, как бы прислушиваясь:
– Но что ты говоришь, что ты говоришь? Громче говори! Ты ведь знаешь, что я немного туг на ухо. О, теперь я понял… Дело еще ничтожнее, чем я думал. Хотят узнать только об одном колдуне…
– Изва! (громко).
– Только о нескольких случаях смерти и о болезни.
– Изва!
– Даже только об одном смертном случае.
– Изва!!! (очень громко).
– А! Значит, желают узнать об одной смерти… Мужчины?
– Изва! (очень холодно).
– Женщины!
– Изва! (еще холоднее).
– Значит, ребенка? Так, так, ребенка. Мальчика, я думаю? Ведь ты сказала, что это был мальчик, о пыль?
– Изва!!! (очень громко).
– Простой ребенок? Сын неизвестных родителей?
– Изва! (очень тихо).
– Сын знатных родителей? О пыль, я слышу, я слышу!.. Это был ребенок, в котором текла кровь отца зулусов, кровь Сензангакона, кровь Лютого Владыки, кровь Панды.
Он остановился, а хор и вся многотысячная толпа слились в одном могучем крике «Изва!», усиливая впечатление могучим движением вытянутых вперед рук.
Затем снова наступила тишина, во вроме которой Зикали затоптал все оставшиеся знаки, приговаривая:
– Благодарю тебя, о пыль, хотя мне жаль, что я тебя потревожил из-за пустяка. Так, так, – продолжал он, – умерло царственное дитя, и думают, что его околдовали. Узнаем, умер ли он из-за колдовства или обычной смертью, как умирают другие… Что? Здесь знак, который я оставил. Смотрите! Он делается красным, он покрывается красными пятнами. Ребенок умер с судорожно искривленным лицом.
– Изва! Изва! Изва! (все громче и громче).
– Эта смерть не была естественна. Но было ли это колдовство или яд? И то и другое, я думаю, и то и другое. Чье это было дитя? Это не был ребенок королевского сына… Тише, народ, тише; я не нуждаюсь в вашей помощи. Нет, не сына, значит, ребенок королевской дочери. – Он повернулся и обвел глазами вокруг себя, пока взгляд его не упал на группу женщин, среди которых сидела Нэнди, одетая совершенно просто, без всяких украшений.
– Дочери, дочери… – Он подошел к группе
Он повел носом, как это делают собаки, обнюхивая воздух и все ближе подходя к Нэнди, пока, наконец, не засмеялся и не указал на нее пальцем.
– Это твое дитя умерло, королевна, но имени твоего я не знаю. Твой первенец, которого ты любила больше своего собственного сердца.
Нэнди вскочила.
– Да, да, нианга! – закричала она. – Я королевская дочь Нэнди, и он был моим первенцем, которого я любила больше собственного сердца.
– Ха-ха! – засмеялся Зикали. – Пыль, ты не налгала мне. Дух мой, ты не налгал мне. Но теперь скажи мне, пыль, и скажи мне, дух мой, кто убил этого ребенка?
Он начал бродить по кругу – безобразный карлик, весь покрытый серой пылью, сквозь которую в некоторых местах проглядывали полосы черной кожи.
Вскоре он остановился против меня и стал снова поводить носом и обнюхивать воздух, как он это делал перед Нэнди.
– А! А! Макумазан! – сказал он. – Ты имеешь какое-то отношение к этому делу!
При этих словах вся толпа насторожила уши. Я знал, что положение мое опасное, и, охваченный страхом и гневом, вскочил со стула.
– Колдун! Или как ты там себя называешь, – крикнул я громким голосом, – если ты хочешь этим доказать, что я убил ребенка Нэнди, то ты лжешь!
– Нет, нет, Макумазан! – ответил он. – Но ты пытался спасти его, и таким образом ты имел отношение к этому делу, разве это не так? Кроме того, я думаю, что ты, который так же мудр, как и я, знаешь, кто убил его. Ты не хочешь мне сказать, Макумазан, кто убил? Нет? Тогда я сам должен найти преступника. Будь спокоен. Разве вся страна не знает, что руки твои чисты, как твое сердце?
И к моему большому облегчению он прошел мимо среди одобрительного шепота, так как зулусы любили меня. Он ходил все кругом и кругом и, к моему удивлению, он прошел мимо Мамины и Мазапо, не обратив на них особого внимания. Мне показалось только, что он обменялся с Маминой быстрым, многозначительным взглядом. Любопытно было наблюдать за его продвижением: по мере того, как он шел, те, кто находились впереди него, шарахались от страха в сторону и снова справлялись, как только он проходил мимо. Так рожь ложится от порыва ветра и снова поднимается, когда ветер проходит.
Наконец он кончил бродить и вернулся к своему месту, видимо, сбитый с толку.
– У тебя в крале столько колдунов, король, – сказал он, обращаясь к Панде, – что трудно сказать, какой из них совершил преступление. Легче было бы раскрыть какое-нибудь большое дело. Но я взял от тебя вперед плату и должен ее заслужить. Пыль, ты нема. Может быть, о дух мой, скажешь мне это? – И, наклонив голову вбок, он повернул ухо кверху, сделал вид, что прислушивается, а затем произнес странным, деловым тоном: