Дитя бури
Шрифт:
Мазапо увели в весьма удрученном состоянии, а мы все разошлись.
Неделю спустя я получил приглашение явиться на публичное «испытание». Я пошел, раздумывая, какого ниангу выбрали для этой варварской кровавой церемонии. Идти мне пришлось недалеко, так как для «испытания» было выбрано то большое открытое место перед главными городскими воротами, которое примыкало к долине, в которой я остановился. При моем приближении я увидел большое скопление народа, тесными рядами столпившегося вокруг небольшого овального пространства, ненамного большего, чем партер в театре. В первом ряду этого овала сидели виднейшие граждане,
Меня тоже провели в первый ряд, и едва я уселся на свой походный стул, принесенный Скаулем, как из городских ворот вышел Панда в сопровождении членов совета. Толпа приветствовала его громкими криками. Когда крики замерли, Панда заговорил среди глубокой тишины.
– Приведите сюда ниангу. Пусть «испытание» начинается. Наступила долгая пауза, а затем в открытых воротах показалась одинокая фигура, в которой на первый взгляд даже трудно было признать человека – фигура карлика с огромной головой, с которой свешивались длинные седые космы.
Это был не кто иной, как Зикали.
Он шел никем не сопровождаемый и, за исключением повязки, был совершенно голый. На нем не было даже обычных украшений, отличающих людей его профессии. Странной походкой, переваливаясь как жаба, прошел он мимо советников в открытое пространство круга. Остановившись здесь, он медленно обвел вокруг себя своими глубоко впавшими глазами, пока, наконец, его взор не упал на короля.
– Чего ты хочешь от меня, сын Сензангакона? – спросил он. – Много лет прошло с тех пор, как мы виделись с тобой в последний раз. Для чего ты меня вытащил из моей хижины, меня, который только два раза посещал краль королей зулусов с тех пор, как Лютый Владыка (Чака) вступил на престол: первый раз, когда тот, который правил до тебя, разбил буров, и второй раз, когда меня привели, чтобы на моих глазах убить всех моих оставшихся в живых сородичей, потомков царского рода Дуандуи? Призвал ли ты меня сюда, чтобы и меня отправить вслед за ними в небытие, о сын Сензангакона? Я готов, но перед тем я кое-что тебе скажу, что тебе не понравится.
Его низкий раскатистый голос гулко раздавался в тишине, и все замерли в ожидании ответа короля. Я видел, что все они боялись этого человека, даже Панда чувствовал перед ним страх и беспокойно ерзал на скамейке.
Наконец он заговорил:
– Нет, Зикали. Кто захотел бы тронуть самого мудрого и самого старого человека во всей стране, того, кто был уже стар, когда родились наши деды? Нет, твоя жизнь в безопасности. Сам Лютый Владыка не посмел посягнуть на нее, хотя ты был его врагом и он ненавидел тебя. Что же касается причины, для чего тебя привели сюда, то скажи ее нам сам, о Зикали. Нам ли обучать тебя мудрости?
Карлик разразился своим громким жутким смехом.
– Значит, род Сензангакона признает, наконец, что я обладаю мудростью? Когда все свершится, тогда убедятся все в моей мудрости.
И он снова зловеще засмеялся, а затем, как бы опасаясь, что его заставят объяснить его слова, поспешно продолжал:
– А где же плата? Где плата? Или король так беден и думает, что старый нианга будет отгадывать даром?
Панда сделал знак рукой, и в круг пригнали десять великолепных телок, которых, вероятно, где-то держали наготове.
– Неважный скот, – презрительно заметил Зикали, – в сравнении с тем скотом, который
Скот увели, и старый карлик сел на корточки и уставился в землю, как большая черная жаба. Он сидел неподвижно минут десять, и я, пристально наблюдавший за ним, стал чувствовать себя как бы в гипнозе.
Наконец он поднял голову, откинув назад свои седые космы и сказал:
– Я вижу много вещей в пыли. О да, пыль оживает… она оживает и говорит мне многое…
Он встал и, шагая то в одну, то в другую сторону, осматривал внимательно пыль. Затем он сунул руку в висевшую на его плечах сумку и вытащил из нее высохший человеческий палец, на котором ноготь был такой красный, будто был выкрашен краской. При виде его толпа содрогнулась.
– Будь умен, о палец той, которую я любил больше всего, – сказал он. – Будь умен и напиши в пыли так, как Макумазан умеет писать и как мы, из рода Дуандуи, писали до того, как мы сделались рабами и должны были склониться перед зулусами. Будь умен, дорогой палец, некогда ласкавший меня, и напиши то, что угодно узнать ныне дому Сензангакона.
Он нагнулся и в трех различных местах сделал мертвым пальцем какие-то знаки в пыли, мне показалось, что он начертил кружки и точки.
– Благодарю тебя, дорогой палец. Теперь спи, спи, ты свое дело сделал. – И он медленно завернул реликвию в какую-то мягкую материю и положил обратно в сумку.
Затем он стал изучать первые знаки и спросил:
– Для чего я здесь? Желает ли тот, кто сидит на троне, узнать, как долго ему царствовать?
Внутренний круг зрителей, который при таких «испытаниях» исполняет роль хора, посмотрел на короля и, видя, что он энергично покачал головой, вытянули вперед правые руки, держа большой палец книзу, и произнесли все зараз тихим голосом:
– Изва! (то есть «Мы слушаем вас»).
Зикали подошвой ноги затоптал ряд знаков, сделанных пальцем.
– Хорошо, – сказал он. – Сидящий на троне не желает знать, сколько времени ему осталось царствовать, а потому пыль не покажет мне это.
Затем он подошел к следующему ряду знаков и принялся их изучать.
– Желает ли сын Сензангакона узнать, какой из его сыновей останется в живых, а какой умрет? Какой из них будет царствовать после его смерти?
Громкие крики «Изва!» вырвались у толпы, потому что в то время, о котором я пишу, ни один вопрос не интересовал так сильно зулусов, как этот.
Но снова Панда энергично потряс головой, и послушный хор таким же способом, как и в первый раз, отрицательно ответил на вопрос.
Зикали затоптал второй ряд знаков, приговаривая:
– Народ желает знать, но великие мира сего боятся, а потому пыль не скажет, кто в грядущие дни будет королем, а кто достанется на съедение шакалам и ястребам.
Эти слова, предвещавшие кровопролитие и гражданскую войну и произнесенные диким, жалобным голосом, заставили всех, включая и меня, ахнуть и содрогнуться. Король соскочил со своей скамейки, как бы желая положить конец таким предсказаниям. Но затем, как это всегда с ним бывало, он передумал и снова сел. Зикали, не обращая ни на что внимания, подошел к третьему ряду знаков и стал расшифровывать их.