Дитя бури

Хаггард Генри Райдер

Место оказалось очень хорошим и представляло небольшую долину, покрытую сочной травой, по ней извивалась речка с прозрачной, чистой водой. Из долины видно было большое открытое пространство перед главными воротами города, и таким образом я мог видеть всех, кто входил и выходил.

– Тебе здесь будет удобно, Макумазан, – сказал Мапута, – и мы надеемся, что ты продлишь свое пребывание. Хотя вскоре ожидается большое скопление народа в Нодвенгу, но король отдал приказание, чтобы никто не смел вступать в эту долину, кроме твоих слуг.

– Я благодарю короля. Но по какому поводу

ожидается скопление народа, Мапуто?

– О! – ответил он, пожав плечами. – Это что-то новое. Все племена зулусов соберутся сюда на смотр. Некоторые говорят, что это придумал Сетевайо, другие говорят, что Умбелази. Но я уверен, что это дело рук ни того ни другого, а твоего старого друга Садуко, хотя какая у него при этом цель, не могу тебе сказать. Я только опасаюсь, – прибавил он с тревогой, – что дело это кончится кровопролитием между обоими братьями.

– Значит, Садуко сделался очень могущественным?

– Он стал большим, как дерево, Макумазан. Король больше прислушивается к его шепоту, чем к крикам других. И он стал очень высокомерным. Тебе придется первому навестить его, Макумазан; он не придет к тебе.

– Вот как! – сказал я. – Но и высокие деревья иногда валятся. Он кивнул седой головой.

– Да, Макумазан, я на своем веку видел много деревьев, которые выросли большими, а буря их свалила… Во всяком случае, тебе предстоит хорошая торговля, и, что бы ни случилось, никто не тронет тебя, потому что тебя все любят. А теперь прощай. Я передам твой привет королю, который посылает тебе быка на мясо, чтобы ты не голодал в его городе.

В тот же вечер я увидел Садуко. Я отправился к королю навестить его и передать ему свой подарок – дюжину столовых ножей с костяными ручками. Он был очень доволен, хотя не имел ни малейшего понятия, как ими пользоваться. Я нашел старого Панду очень утомленным и встревоженным, но так как он был окружен своими советниками, я не имел возможности поговорить с ним наедине. Видя, что он занят, я скоро откланялся, и на обратном пути произошла моя встреча с Садуко.

Я увидел его издали. Он шел в сопровождении большой свиты, и я хорошо заметил, что и он увидел меня. Обдумав сразу план действий, я пошел прямо на него, заставив его уступить мне дорогу, что ему очень не хотелось делать перед столькими посторонними. Я прошел мимо него, будто он был мне чужой. Как я и ожидал, подобное обращение произвело желаемое действие; после того, как мы прошли мимо друг друга, он повернулся и спросил:

– Ты меня не узнаешь, Макумазан?

– Кто зовет меня? – спросил я. – Твое лицо знакомо мне. Как тебя зовут?

– Ты забыл Садуко? – спросил он печальным голосом.

– Нет, нет, конечно, нет, – ответил я. – Теперь я тебя узнаю, хотя ты очень изменился с тех пор, как мы вместе охотились и сражались. Я думаю, что это потому, что ты потолстел. Надеюсь, ты здоров, Садуко? Прощай! Я должен вернуться к своим фургонам. Если желаешь меня видеть, можешь меня застать там.

Садуко казался очень смущенным и не нашелся, что ответить, даже когда Мапута, с которым я шел, и еще некоторые другие громко рассмеялись. Ничто не доставляет зулусам столько удовольствия, как если при них осадить

выскочку.

Два часа спустя, когда садилось солнце, я к своему удивлению увидел подходившего к моему фургону Садуко в сопровождении женщины, в которой я сразу признал его жену Нэнди. На руках она несла грудного ребенка, красивого мальчика. Я встал, поклонился Нэнди и предложил ей свой походный стул, но она подозрительно взглянула на него и предпочла сесть прямо на пол, на манер туземцев. Тогда я сам уселся на стул и только после этого протянул руку Садуко, который на этот раз был скромен и вежлив.

Мы разговорились, и постепенно Садуко ознакомил меня со списком всех повышений и милостей, которыми угодно было королю осыпать его в течение последнего года. Список был действительно внушительный, и когда Садуко кончил перечислять все награды, он остановился, ожидая, очевидно, моих поздравлений. Но я ограничился только словами:

– Клянусь небесами, мне очень жаль тебя, Садуко. Сколько врагов ты должен бы нажить за это время. И как высоко тебе придется падать! – Мое замечание заставило Нэнди тихонько засмеяться, и, мне кажется, ее смех еще менее понравился мужу, чем мой сарказм. – Но, – продолжал я, – я вижу, что за это время ты обзавелся ребенком. Вот это лучше всех твоих титулов. Могу я взглянуть на него, инкозазана?

Нэнди была в восторге, и мы стали любоваться ребенком, которого она, по-видимому, любила больше всего на свете. В то время, как мы осматривали ребенка и болтали, неожиданно подошли к нам Мамина и ее толстый неуклюжий муж Мазапо.

– О Макумазан, – проговорила Мамина, не замечая никого другого, – как я рада видеть тебя после целого долгого года.

Я с удивлением уставился на нее и даже разинул рот. Затем я подумал, что, вероятно, она ошиблась и хотела сказать, что не видела меня целую неделю.

– Двенадцать месяцев, – продолжала она, – и не было ни одного, в течение которого я несколько раз не вспомнила о тебе. Где ты был все это время?

– Во многих местах, – ответил я, – и, между прочим, в Черном ущелье, где я посетил карлика Зикали и потерял там свое зеркало.

– У нианги Зикали? Как часто мне хотелось видеть его! Но, конечно, я не могу пойти к нему – говорят, что он не принимает ни одной женщины!

– Не знаю, – ответил я, – но ты можешь попробовать. Может быть, для тебя он сделает исключение?

– Я попробую, Макумазан, – прошептала она, а я замолчал, подавленный ее лживостью.

Придя немного в себя, я услышал, как Мамина горячо приветствовала Садуко и поздравила его с возвышением, которое, по ее словам, она всегда предвидела. Садуко был тоже, по-видимому, огорошен; он ничего не ответил, но я заметил, что он не мог отвести глаз от прекрасного лица Мамины. Но затем он будто в первый раз заметил Мазапо и тотчас весь изменился. Лицо его приняло гордое и даже страшное выражение. На приветствие Мазапо Садуко повернулся и сказал: – Как, предводитель амакобов, ты приветствуешь «подлого человека и паршивую гиену»? Почему же ты это делаешь? Не потому ли, что «подлый человек» сделался знатным и богатым и что «паршивая гиена» надела на тебя тигровую шкуру?.