Длинный путь

Кинг Стивен

– Плевать.

– Да, - в усталом голосе Пирсона сквозило смирение.
– Господи, я никогда больше не сделаю этого.

– У тебя и не будет такой возможности.

– Точно, - голос Пирсона упал.
– Я придумал кое-что. Когда я почувствую, что не могу больше, я выбегу прямо в толпу. Тогда они не посмеют стрелять.

– Они выпихнут тебя обратно, - сказал Гэррети.
– Чтобы посмотреть, как тебя кончают. Вспомни Перси.

– Перси ни о чем не думал. Просто пытался убежать в лес. Рэй, ты не устал?

– Конечно, нет, - Гэррети гордо

хлопнул себя по груди.
– Я так, прогуливаюсь перед завтраком.

– А я плох, - пожаловался Пирсон, облизнув губы.
– Даже думать тяжело.

А в ноги будто всадили по гарпуну, так...

– Скрамм умирает, - сообщил подошедший Макфрис.

– Что?
– в унисон спросили Гэррети и Пирсон.

– У него пневмония.

Гэррети кивнул:

– Я этого и боялся.

– За пять футов слышно, как хрипят его легкие. Будто через них пропускают Гольфстрим. Если сегодня будет так же жарко, он просто сгорит.
– Бедняга, сказал Пирсон, но в его голосе ясно слышалось облегчение.

– Он ведь женат. Что его жена будет делать?

– А что она может сделать?
– спросил Гэррети. Они шли совсем рядом с толпой, уже не замечая рук, тянущихся к ним, чтобы потрогать. Маленький мальчик хныкал, что хочет домой.

– Обращаюсь ко всем, - сказал Макфрис.
– Думаю, тот, кто выиграет, должен будет что-то сделать для нее.

– А что?

– Сам решит. А если этот урод забудет, мы все будем являться к нему и душить по ночам.

– Ладно, - сказал Пирсон.
– Чего уж.

– Рэй?

– Конечно. А с Барковичем ты говорил?

– Этот хер родную мать из воды не вытащит, если она будет тонуть?

– Все равно я поговорю с ним, - сказал Гэррети.

– Может, еще со Стеббинсом поговоришь? Ты ведь единственный, кому это удавалось.

– Я могу сказать, что он ответит.

– Что?

– Он спросит, почему он должен это делать. И я не буду знать, что ему ответить.

– Тогда пошли его к черту.

– Не могу, - Гэррети пошел по направлению к маленькой, согнувшейся фигуре Барковича.
– Он, единственный, кто еще уверен, что выиграет. Баркович был в забытьи. С полузакрытыми глазами и щетиной на смуглых щеках он походил на потертого игрушечного медвежонка. Свою оранжевую шапку он или потерял или выбросил.

– Баркович!

Баркович встрепенулся:

– Что? Кто это? Гэррети?

– Да. Скрамм умирает.

– Кто? А, понял. Рад за него.

– У него пневмония. Похоже, он не доживет до конца дня.

Баркович внимательно оглядел Гэррети своими глазами пуговками. Да, он был очень похож на старого, забытого детьми игрушечного медвежонка.

– А тебе-то что, Гэррети?

– Ну, он ведь женат и... Глаза Барковича расширились, пока не стало казаться, что они вот-вот выпадут.

– Женат? Женат? Эта жопа с ушами...

– Тише ты, ублюдок! Он может услышать!

– Мне плевать!
– Баркович повернулся к Скрамму и заорал изо всех оставшихся сил.
– Что ты думал, идиот, когда впутался в это?! Что это игра в салочки?!

Скрамм

непонимающе посмотрел на Барковича и помахал ему - должно быть решил, что это зритель. Абрахам, что шел рядом, показал Барковичу палец.

Баркович снова повернулся к Гэррети. Он улыбался.

– Гэррети, твоя рожа так и сияет добротой. Пустите шляпу по кругу для жены умирающего, так?

– Ладно, - сказал Гэррети зло.
– Тебя исключаем.

Он повернулся, чтобы уходить, но Баркович ухватил его за рукав.
– Подожди. Я же не сказал "нет". Разве я это сказал?

– Нет.

– Конечно, - на губах его снова появилась улыбка, но какая-то жалкая.

– Слушай, я вовсе не хотел ссориться с вами, парни. Со мной всегда так не хочу ни с кем ссориться, а так получается. Дома тоже всегда так было, то есть в школе. Я ведь не такой уж плохой, просто часто встаю не с той ноги, что ли. А мне очень нужны друзья, плохо ведь одному, особенно в таком деле, правда? Гэррети, ты ведь знаешь. Тот Ранк - он сам виноват, он хотел побить меня. Почему-то все хотят меня побить. В школе мне даже приходилось носить с собой нож. А Ранка я не хотел... Не хотел, чтобы его... Вы увидели только конец и не видели, как он...
– Баркович запутался и замолчал.

– Да, правда, - пробормотал Гэррети, чувствуя себя лицемером. Он слишком хорошо помнил инцидент с Ранком.

– Ну и что ты собираешься делать? Войдешь в долю?

– Конечно, - рука Барковича судорожно вцепилась в рукав Гэррети.
– Я могу кормить ее хоть до конца жизни. Я просто хотел сказать... У человека должны быть друзья. Кому хочется умирать в злобе? Я не хочу... Не...

– Да, да, - Гэррети начал отходить, ощущая неловкость. Он по-прежнему ненавидел Барковича, но и немного жалел.

– Спасибо.
– Почему-то проблеск человечности в Барковиче напугал его.

Он не мог сказать, почему.

Он слишком сильно отстал, получил предупреждение и, ускорив шаг, оказался рядом со Стеббинсом.

– О, Рэй Гэррети!
– сказал Стеббинс.
– С добрым утром. В чем дело? Гэррети вторично пустился в объяснения насчет Скрамма и его жены, и за это время еще один парень получил пропуск (на куртке у него было написано "Ангелы ада на колесах"). Закончив, он терпеливо ждал ответа Стеббинса.

– Почему бы и нет?
– спросил Стеббинс, дружелюбно улыбаясь Гэррети.

Гэррети с каким-то суеверным ужасом почувствовал, что отчаяние добралось и до него.

– Звучит так, будто тебе нечего терять, - заметил он.

– Нам всем нечего терять, - улыбнулся Стеббинс.
– Так легче уходить.

Но пойми меня правильно, Гэррети, - я не могу обещать. Сейчас этот бедняга еще кажется вам важным. Я даже скажу почему - вы пытаетесь зацепиться за будущее своим обещанием. Раньше, до Поворота, когда у нас были еще миллионеры, они основывали фонды и строили библиотеки. Они тоже пытались зацепиться за будущее. Некоторые делают это детьми, но никто из них, он широким жестом обвел участников, - не оставит ни одного ублюдка. То, что я говорю, не шокирует тебя?