Дочь
Шрифт:
Как ошпаренная, крепко зажав носовой платок, вылетела я из ЧК и, не останавливаясь, несмотря на тяжелый чемодан, почти бежала до Кузнецкого моста. Здесь я зашла в какую-то подворотню, развернула платок: сверкнули драгоценности - кольцо, серьги...
"Что же теперь делать?" - думала я, придя домой. Адрес у меня отняли, хранить драгоценности у себя дома опасно, за нахождение их в то время расстреливали. В кольце было девять и в каждой серьге по семь довольно крупных бриллиантов, пересыпанных рубинами, изумрудами, -
На окне чахло растение. Я вытряхнула землю из горшка, завернула драгоценности в желтую компрессную клеенку, положила их на дно и снова посадила цветок. "Когда полковницу выпустят, она найдет меня", - думала я.
Прошло два года. Глиняный горшок с засохшим растением стоял уже теперь в кухне на полке. Каждый раз, взглядывая на него, я вспоминала круглое наивное лицо полковницы, ее грузную фигуру, сотрясающуюся от рыданий. "Где она? Почему не идет за своими драгоценностями?"
Мысли о ней были неприятны, и я старалась их отогнать. Да и не до того было. Приходилось с бешеным отчаянием бороться за существование: добывать дрова, пищу, чтобы не погибнуть с голоду. Против самого страшного врага мы были бессильны. Каждую минуту мы могли попасть в тюрьму по малейшему поводу или совсем без повода. Слухи, один страшнее другого, ползли по Москве.
– Отбирают оружие!
И все силы московских обитателей сосредоточивались на том, чтобы половчее избавиться от старого зазубренного кинжала, охотничьего ружья, финского ножа.
Мои знакомые ездили удить рыбу. Среди удилищ и сачков была ловко спрятана немецкая винтовка. Ночью они закопали ее в лесу где-то около Малаховки.
Сдавать оружие, как предлагали большевики, боялись. "Пойдут расспросы, откуда да как оно к вам попало, - еще расстреляют!"
– Ищут золото, драгоценности, камни!
И снова тревога. Своих драгоценностей у меня не было. Несколько золотых, оставшихся от матери, я давно проела. Но за бриллианты полковницы я беспокоилась. Что я ей скажу, если чекисты отберут у меня ее сокровища?
"Распишемся!"
Говорят, что самый лучший способ научить человека плавать, это бросить его на глубоком месте в воду, а не умеющего кататься на коньках - вывести на середину катка и оставить. Нечто подобное случилось со всеми нами после революции. Одни выплыли, другие утонули.
Люди, никогда в жизни не работавшие, научились готовить, стирать, мести улицы, торговать, ездить на буферах, на крышах вагонов. Даже воровать!
Транспорт был разрушен. Частная торговля запрещена. Правительство не снабжало население питанием, одеждой, топливом. Того, что давали по карточкам, было недостаточно.
– Кабы не мешочники, давно бы все с голоду померли!
– говорили москвичи.
Но и мешочникам становилось все труднее и труднее провозить хлеб. Реквизиционные отряды отбирали,
Обед у меня был каждый день, большей частью суп и пшенная каша, но трудно было доставать дрова. Иногда за миллионы, за миллиарды можно было купить охапку на базаре. Приходилось экономить каждую щепку. Кто-то советовал варить пищу в подушках. Я попробовала, у меня ничего не вышло. Затем в продаже появились ящики с двойными стенками, засыпанные стружками и обшитые внутри войлоком. Я купила себе такой ящик. Как закипит суп и каша, я ставила их в ящик, и они на пару доходили.
– Ну как же могут суп и каша без огня вариться?
– говорила помогавшая мне одно время молоденькая девушка.
– Враки это.
Я ей объясняла, вскипятила суп, кашу и поставила в ящик. Когда пришла домой, обед был сырой.
– Ведь я же вам говорила, Александра Львовна, что все это пустяки. Как может без огня вариться?
– Но ведь я каждый день обед варю в этом ящике.
– Ни за что не поверю! Я несколько раз глядела, щи и не думали кипеть.
Оказывается - она то и дело открывала ящик, смотрела и выпустила весь пар.
Надо было добывать дрова, чтобы топить "лилипутку", или "буржуйку", крошечную железную печку. Я варила на ней обед, и она немного согревала комнату.
Кругом дров было много. Ломали деревянные дома, заборы; жители растаскивали доски, бревна. В нашем переулке ломали два дома, на Большой Никитской разбирали деревянный забор. Тащили и набивали дровами квартиры, ванные комнаты, кухни.
Ночь. Красноармеец похаживает взад и вперед около разрушенного дома, греясь у небольшого костра.
– Товарищ! Разрешите взять одно дерево?
– Проходите, проходите, гражданки!
– Нам немного, хоть одно бревно, топиться нечем, замерзли.
– Проходите, говорят вам, а то в милицию сведу.
– Ну, а меняться не хотите? Мы вам горячих картошек и табаку, а вы нам топлива. Целая кастрюля картошек горячих.
– Ну ладно. Только живо. Скоро смена.
Мы бежим в дом и возвращаемся с картошкой и табаком. Со мной барышня, работающая в музее, она живет в первом этаже этого же дома.
Мы выбираем самое большое бревно. Гнутся плечи под страшной тяжестью. Бревно нельзя повернуть в лестничной клетке. Мы выставляем вторую раму в первом этаже квартиры и впихиваем его внутрь. Опять не влезает, торчит. Но нам думать об этом некогда.
Мы снова бежим к развалинам. Красноармеец поужинал и с наслаждением раскуривает козью ножку.
– Товарищ! Можно взять еще полено?
Товарищ сыт и доволен.
– Ладно, берите, я не вижу.
И вот второе, такое же большое бревно торчит из окна. Мы перепиливаем их пополам и втаскиваем в дом. Недели на две хватит.