Дочь
Шрифт:
Иногда в темноте не поймешь, кто ходит около полуразрушенного забора. Может быть, красноармейцы, а может быть, и нет. Люди эти за мной следят, и я прячу топор под кожаную куртку. Я наблюдаю за ними, они за мной. Проходит некоторое время. Наконец мне это надоедает, и я прячусь за соседний дом.
Крак! Крак! Ломают забор.
– Верблюды!
– восклицаю я радостно и спешу рушить забор с другого конца. Они смеются, смеюсь и я. Сколько времени потеряли напрасно.
Силуэты людей, нагруженных дровами, действительно похожи на верблюдов.
Как быстро все
И вот в субботу, в теплый день, взяв за спины рюкзаки с несколькими жестянками консервов и зубными щетками, мы пустились в путь. Белой лентой вилось перед нами Киевское шоссе. Ветер дул в спину. Велосипеды летели, как птицы. В двое суток мы сделали 200 верст до Ясной Поляны, оставили там велосипеды и поездом вернулись обратно в Москву.
Никелированный чайник, будильник, кусок кружев, старые башмаки, бусы, платья. Я сижу на краю тротуара, а товар мой лежит прямо на мостовой. Смоленский рынок теперь место сборища старой аристократии. Слышится французская речь. Пыль, толкотня, как бы кто не утащил вещей.
– Сколько, гражданка, за бусы? Что? Пять лимонов? А один желаете?
– Кабы сменять на сало или на муку, - говорю я робко, - я бы дешевле...
– Мамочка, за чайник сколько просите?
Я спускаю цену наполовину и продаю. Жара. Пыль забила все поры. Невольно слежу за проходящими, авось остановится кто-нибудь и купит! Наконец продаю старое шелковое платье. Я связываю узел, покупаю тут же на рынке продовольствие и иду домой.
Толстовец-финн часто приезжал из Петербурга и останавливался в правлении нашего товарищества.
Один раз, когда мы с ним обедали в столовой для образованных женщин на Никитском бульваре, он совершенно неожиданно спросил:
– Вы свободны после обеда?
– Да. А что?
– Пойдемте в комиссариат!
– В какой комиссариат?
– Ну, я не знаю, как он называется... Закс, кажется?
– Ничего не понимаю? Почему Закс?
– Да пойдемте, распишемся! Я не могу видеть, как вы мучаетесь.
– Что вы хотите сказать?
– Ах, Боже мой! Ну, поженимся, что ли? Вы будете финской гражданкой, вас в любое время должны пустить за границу. Финляндское консульство будет вас защищать, ну, а если вы хотите, в личной жизни нашей ничего не изменится.
Я колебалась. Соблазн был велик.
– Нет, спасибо вам, я думаю, этого не надо делать. Представьте себе, что вы в кого-нибудь влюбитесь и захотите по-настоящему жениться?
Он старался меня уговорить, но я стояла на своем.
Странное было время!
Весна
(Эта
Зимой и ранней весной никто не ходил по тротуарам - было слишком скользко. Под водосточными трубами, когда на солнце оттаивали ледяные сосульки и под вечер вода замерзала, - был сплошной лед. В башмаках ноги разъезжались во все стороны. Было бы лучше в галошах с резиновыми подошвами, но они исчезли на рынке, как многое другое, и купить их было невозможно.
Люди шли по мостовой, таща за собой санки, или несли мешки, сумки, прозванные "авоськами" - авось что-нибудь раздобудут - кусочек масла, конины, сухую воблу или селедку.
Особенно жалко было стариков. Почему-то я запомнила одну старушку. На ней было старое, протертое, черное барашковое пальто и такая же муфта - остатки прежнего величия. Она тащила маленькие санки, не замечая, как они раскатывались по льду, мотались во все стороны, подшибая прохожих.
Был март месяц. Я чувствовала себя так, как, вероятно, чувствует себя скотина, когда после долгой холодной зимы истощился корм. Лохматые коровы исхудали, ослабели и с нетерпением ждут весны. Было ощущение противной пустоты в голове и желудке, внутри все дрожало от голода и слабости.
Небольшую краюшку хлеба, которая у меня оставалась до получки, надо было распределить на несколько дней.
– Как жалко, что мы не обрастаем шерстью, как животные. Я все время зябну, - говорила мне моя знакомая, княжна Мышецкая, - по крайней мере, тепло было бы.
Их было две сестры, и они жили вдвоем в одной комнате у моих друзей. "Осколки старого режима", как говорил один мой приятель. Высокие, прямые, прекрасно говорящие по-французски, которым они пересыпали русскую речь. Последние, как они уверяли, в роду Мышецких. Эти старушки вызывали жалость своей полной беспомощностью. Чтобы как-то согреться, они днем и ночью жгли керосиновую печку. Печка коптила. Седые волосы старушек почернели, почернели лица, руки, покрытые копотью.
Всюду, куда ни пойдешь, темы разговоров были об арестах, о продовольствии, где что можно достать, о дровах, которые были так необходимы, чтобы не замерзнуть в нетопленых домах.
Тяжело было слушать разговоры об арестах, когда я как-то ранней весной в марте зашла в книгоиздательство "Задруга". Обыски, аресты, каждую почти ночь. Сегодня арестовали одного, завтра другого, возможно, что послезавтра арестуют меня... Гораздо интереснее было то, что в "Задруге" выдавались членам правления дрова.
Сухие березовые дрова были аккуратно сложены во дворе! Какая красота! Какое богатство! У меня глаза разгорелись.
Писатели, профессора, ученые, сотрудники "Задруги" уже разбирали дрова, укладывали их на санки. Спешили увозить, пока еще оставался снег на мостовой.
Со мной были только маленькие санки. Восьмушку дров, которые мне полагались, я не могла поднять.
– Пожалуйста, - попросила я сторожа, - отложите мои дрова в сторону, я за ними приду.
– Куда я их сложу? Видите, весь двор завален?..