Дом Эмбер
Шрифт:
— Прости меня, — медленно начал он, — за то что я сказал… Если я огорчил тебя. Я не знал, должен ли я говорить тебе. Но у меня было такое чувство, что я солгу, если не скажу тебе.
— Так же как ты солгал насчет алмазов? — Это было грубо, но вполне оправданно, решила я.
— Ну, это было скорее преувеличение, чем ложь. Алмазы это местная легенда. И я знал, что ты никогда не поверишь правде. С чего тебе верить? Я сам большую часть времени думал, что схожу с ума.
Я вспомнила милого маленького мальчика, которого встретила на
— Когда это случилось в первый раз, я ещё даже не ходил в школу. Твоя бабушка показывала мне фотографии, которые она сделала, когда навещала вас. — Он больше не смотрел на меня. Он смотрел в другую сторону, сфокусировавшись на воспоминаниях. — Ты была на одной из них, сидела рядом с Рождественской елкой. С этого всё началось.
— Это были просто звуки, чувства. Я думал, что это всё мое воображение. Но с течением времени всё становилось более реальным. Походило на воспоминания, которые я ещё не прожил. Или сцены, которые разыгрывались передо мной. Они всегда были произвольными. Но во всех них была ты.
— И я не… я никогда не встречал тебя. Это не имело никакого смысла. Я знал, что это было безумием. Я думал, что со мной происходит что-то неправильное, что Бог наказывает меня. И я боялся сказать кому-нибудь. Бабушка не отсюда и она не поймет ничего. Но… иногда я думал, что Ида подозревала что-то. Она пыталась пояснить мне разное, когда бабушки не было рядом. О моей семье и твоей.
Сколько же лет Джексон хранил свой дар как какой-нибудь постыдный секрет? Мое сердце ныло из-за того маленького мальчика, отрезанного от любой живой души из-за того, что он видел то, что не хотел видеть. Я хотя бы знала, что я не была в единственном роде.
— Но затем, у меня было видение её похорон и я знал, когда и как она умрет. Я не знал, могу ли я что-нибудь сделать… должен ли я говорить что-нибудь? «Если вы не перестанете пить, то умрете от цирроза печени, не дожив и до семидесяти лет?» Поверит ли она мне? Может быть, какая-то часть её поверит, но в основном она будет считать меня ребёнком, который сует нос не в свои дела, выдумывает глупые сказки. И я даже не знал, действительно ли случится именно то, что я видел. Так что я решил молчать.
Намного позже, когда она ушла именно так, как я видел, я увидел тебя на её подъездной дорожке с Сэмом и родителями. Именно такой, какой я тебя видел все эти годы. Ты даже не сможешь представить, что для меня означал тот день. Потому что теперь я знал. Я знал, что всё это время это было реально. Я начал верить.
Это было действительно ужасно. Всю его жизнь его преследовали призраки из неизвестного будущего. Я преследовала. И затем, когда я приехала сюда, призраки обрели тело. Невозможность стала почти реальной.
И при этом он обращался со мной так мягко. Так осторожно. А я вела себя с ним как с сумасшедшим.
— Я знаю, что это всё невозможно, — сказал он. — Ты не можешь изменить прошлое. Мои родители мертвы. Ты не можешь вернуть их назад. Я знаю это. Ну
Ночь, спустившаяся на края беседки, становилась все темнее; сгустившиеся облака полностью скрыли луну. У меня появилось ощущение, как будто нас отрезали, поймали в маленький пузырек, в ловушку лампы и объятия глицинии.
— Я больше не могу видеть слишком много, — сказал он, — всего лишь маленькие обрывки. Я не знаю, что может произойти дальше.
— Почему?
— Не знаю. Может быть, потому что твоя мама продает дом, вы вернетесь домой и… возможность… исчезла. — Он пожал плечами. — От сделанного выбора ответвляется слишком много возможных вариантов. Я стараюсь удержаться за нить, которая приведет меня к будущему, которое я видел. Я пытаюсь появляться в нужном месте, делать нужные вещи. Я пытаюсь не сделать чего-нибудь, из-за чего всё это… — его сжатые пальцы раскрылись, выпуская небытие, — всё это исчезнет. — Он тряхнул головой. — Может быть, то, что я видел это лишь та жизнь, которая у меня могла бы быть, если бы события пошли по другому пути.
— Другие возможности, — сказала я.
Он посмотрел на меня и с тоской кивнул.
— Это была хорошая жизнь, то, что я видел. За неё стоило побороться. — Он снова пожал плечами. Затем кончики его губ приподнялись в улыбке. — Ты танцуешь?
И как по команде я услышала отголоски музыки с вечеринки, на которую он не пришел.
— Не очень, — ответила я. — Я никогда не училась. И я не самый грациозный человек на планете.
— Подруга моей матери научила меня. Они обе поехали в Нью Йорк, чтобы стать танцовщицами.
— И там твой отец впервые встретился с твоей мамой, — вспомнила я.
— Точно, — улыбнувшись ответил он. — Я учился танцевать, чтобы ощутить с ней более сильную связь.
— Как звали твою маму?
— Сесилия. — Он сделал шаг вперёд, поднял руки и раскрыл объятия. — Потанцуешь со мной?
Он стоял, уязвимый, в ожидании моего ответа. Парень, который знал, что я люблю вишневую колу. Который брал меня ловить крабов и схватил меня, когда я чуть не упала со скалы, и вытирал мои слезы, когда мое сердце было разбито. Парень, который так же, как и я, был обречен слышать голоса из другого времени.
Конечно, подумала я. Конечно же, я потанцую с Джексоном.
Я взяла его за руку.
— Все очень просто, правда, — сказал он. — Просто делаешь шаг, раз-два-три и идешь туда, куда ведут мои руки. — Он положил свою руку мне на талию. — Прислушивайся, — посоветовал он. — Он вслушался в ритм. — Теперь, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.
Мои ноги приноровились к ритму музыки. Мы медленно кружились по кругу. Я чувствовала давление его правой руки, в основном кончики его пальцев, не ладонь, побуждавшие меня кружиться против часовой стрелки, говорящее со мной без слов; его левая рука слегка подталкивала меня.