Дом проблем
Шрифт:
— А почему они вас?
— Не могут, нельзя. Та последняя поездка в Цюрих все их планы поломала. Если я умру, есть мой опекун. Если он умрет, тогда все мои капиталы завещаны благотворительному фонду.
— А кто опекун? — поинтересовался Мастаев.
— Много будешь знать, — тут Кнышевский как-то странно усмехнулся, вновь погрустнел. — Лучше бы я все потерял, стал нищим, лишь бы Вера осталась жива, — он снова заплакал. — Теперь Веры нет, и ничего нет.
— Они все присвоили?
— Пытаются. Хе-хе, но ты со своими сказками пробил брешь в их идеях и идеологии, где деньги —
— Что я могу, — так же неопределенно ответил Ваха, и погодя, уже печально глядя на догорающие, как их жизнь, угли: — А разве «итоговый протокол» уже не готов? Силы-то совсем не равные.
— Мастаев, молчи! У нас еще есть выбор. Ты ведь сам говорил, что в чеченских мифах герой никогда не погибает и всяким образом, да все же справляется с любым, даже самым грозным и страшным чудовищем.
— Гм, вы стали верить в мифологию?
— По крайней мере, гораздо гуманнее и правдивее, чем наш ленинизм и вшивый либерализм. Я устал, рука что-то болит, давай как-то спать.
Проснулся Кнышевский с рассветом. Его знобило, еще сильнее распухла и болела рука. Спросонья он долго не мог понять, где находится, кто его так заботливо укрыл одеялом, наконец все вспомнил:
— Ваха, Ваха, — он выскочил из разбитой хибары. Вокруг ужасная картина: все разворочено, на дне воронки уже опавшая, пожелтевшая листва. Тишина, не нарушая которой, где-то звенит тоненький голос синицы. Митрофан Аполлонович поднял голову: мощные, вековые, золотистые кроны могучих деревьев, над ними бездонное синее небо, как рай, до которого он никогда не долетит. — Ваха, неужели и ты? — прошептал он и, чуть погодя, сам себе: — Я грезил коммунизмом, вот и получил 37-й год — все репрессированы. Я репрессирован, — его от судороги передернуло. Он более не мог бороться, жить. Почему-то подумал, а может, Вера, действительно покончила с собой? От этого ему стало совсем невмоготу. Шатаясь, как пьяный, он вернулся к ложу, с головой залез под одеяло, надеясь, что спрячется от всех и самого себя. Таким жалким он себя никогда в жизни не ощущал.
— Аполлоныч, Аполлоныч, — уже в полдень разбудил его голос Мастаева.
— Ай! — с испуга закричал Кнышевский, а потом захохотал. — Ваха, что это с тобой? Кто тебя так «откормил»?
— У-у, — рядом опустился усталый горец, — мои пчелки меня не признали, всего искусали. Болит.
— Ты был в Макажое?
— Мед, альпийский нектар, — лицо Вахи так распухло — глаз не видно. Зато в руках бочонок, и он доволен. — Побывал дома; разбитый, но еще стоит. И фортепьяно Марии все так же перекошено. А меда в нем!.. Пчелки меня позабыли, у-у, злючие, еле ноги унес.
— И тебя не засекли?
— Нет там никого. То ли нас похоронили, то ли интерес к нам пропал.
— Интерес к нам не может пропасть, — грустен голос Кнышевского, а Мастаев, наоборот, возбужден:
— Попробуйте мед. Аромат! Целебный нектар. Он нам сил придаст. Давайте, и на руку лучшее лекарство.
Ваха обработал рану медом, перевязал:
— Еще ешьте мед, ешьте, не помешает. Только водой запивать нельзя, — так он заботился о друге,
— Бежим, — разом крикнули они.
Ваха устал, бочонок в руках, и то он подгоняет Кнышевского. Они достигли лишь середины заросшего густым лесом горного склона, как прямо перед их глазами над хутором завис вертолет, спрыгивает десант. Тут же две, видать, поисковые собаки. При виде их Кнышевский в страхе прошептал:
— Теперь нам хана.
Обреченно, тяжело дыша, они застыли как вкопанные, понимая, что от такой погони им не уйти, как Мастаева осенило:
— Бежим туда, — он указал вдоль склона — почти на виду.
— Тогда уж вверх, — противился Кнышевский.
— Я знаю, что говорю. В том урочище, — объяснял Ваха, — большая волчья стая.
— А почему только там, а не везде?
— Волчий закон. У них, как у спецслужб мира, лес поделен между стаями и границу переходить — нарушать волчий закон. Хотя у спецслужб законов нет, есть интересы.
— К чему весь этот винегрет? — спецслужбы, волки, — рассердился Кнышевский.
— А к тому, что в том урочище так силен волчий дух, что собаки туда даже соваться боятся, не то чтоб след брать. Бежим.
Они двинулись вдоль склона вверх. Кнышевский ступал все медленнее и тяжелее, все чаще он останавливался, обнимая дерево, а потом уже стал падать. И никакие уговоры не помогали. И все же психика человека — большой секрет, да имеет в запасе множество сил. Это Мастаев, отчаявшись, вдруг сказал:
— А за дочь вы не хотите ответить?
— У-у! — задрожал Кнышевский, сопя, словно старый трактор, он буквально пополз вверх.
Вниз они катились, Кнышевский чуть ли не кубарем. Больно ударились о деревья, не имея сил остановиться. На дне ущелья маленький, очень холодный, прозрачный, сладко щебечущий родничок, который, как в мифах, не только их жажду утолил, не только их остудил, но значительно успокоил, ублажил, жизнь навеял.
В сухом месте под мощными, густыми корневищами огромного поваленного дуба они обосновались, зная, что двигаться больше нет сил. Медленно, смакуя, по очереди стали пить душистый мед из бочонка.
— Какой красивый лес! — неожиданно сказал Кнышевский.
— Весь мир красивый, — поддержал Мастаев.
Они завороженно любовались очаровательным яркоцветным осенним пейзажем, когда лай собак встревожил этот восхитительный мир.
Как перед смертью, они вцепились друг в друга, теперь глядя на иной мир: почти взвод десантников, две собаки, а те почему-то уже не лают, лишь скулят, поджав хвосты, и даже след не берут, жмутся к солдатским сапогам, получая пинки.
— Они и без собак нас найдут, — нервно заерзал Кнышевский. — Мы наследили.
— Тихо, не паникуйте. Если собаки не идут, то зачем солдату в дикий лес соваться: тут и зверь, и боевик, да и мы ведь не лыком шиты. Как-никак, а за нос их водим. Ну а солдат-контрактник, он-то от ваших миллиардов долю не имеет. У них — солдат спит, служба идет.
Почти так и получилось. Десантники поняли, что их за склоном не видно. Устроили привал, долго подкреплялись, потом вздремнули, аж Кнышевский возмутился: