Дом ярости

Росеро Эвелио

— А ты и правда такая женщина?

— Правда, — ответила девочка пятнадцати лет от роду.

— Хорошо, открой мне твои тайны, — сдалась Уриэла и, чувствуя неловкость, украдкой посмотрела по сторонам; какой идиотский разговор, подумала она.

То, что она услышала, извлекло ее из летаргии, в которую она успела погрузиться.

— Если девять ночей подряд ты каждую ночь будешь находить на небе по девять звезд, а на девятую ночь положишь себе под подушку зеркальце, то узнаешь во сне имя человека, за которого выйдешь замуж. Возможно, это будет Роберто.

Уриэла от души расхохоталась.

Марианита упорно продолжала; может, это шутка такая? — подумала Уриэла.

— Есть довольно много разных способов, — заявила Марианита, — прибегнув к каждому, ты сможешь его вернуть. В тот день, когда ты с ним увидишься, в твоей одежде должно быть что-то новое, и что-то ношеное, и что-то взятое взаймы, а еще что-то

синее: так ты просто сведешь его с ума. Дай ему воды и допей то, что останется в стакане, — так ты узнаешь все его самые сокровенные секреты. Чтобы он помешался от любви, достаточно прикоснуться к нему, когда вы будете танцевать, но спина у тебя должна быть натерта волшебными мазями, и я скажу тебе, как их приготовить, но предупреждаю: все они включают в себя твою кровь. Постарайся заполучить какой-нибудь предмет одежды Роберто или иную принадлежащую ему вещь и все время, с утра до ночи, носи ее на себе, привязав к левой ноге, — он слезы будет лить, стремясь тебя увидеть. Напиши его имя на красной свече; когда свеча догорит, он будет тобой грезить и обязательно возьмет тебя в жены. Приготовь отвар из руты и фиалок, добавь в него своей слюны, изыщи способ вылить полученное ему в ванну, и у него при виде тебя искры из глаз посыплются; или даже так: он будет помирать, ежели ты с ним не поговоришь, и правда помрет — повесится или что-то в этом роде. Возьми прядь его волос или обрезки ногтей, схорони их вместе со своей прядью волос или обрезками своих ногтей; так он будет вздыхать о тебе до скончания века. Возьми перо голубя, крылья насекомого, немного мускуса — все это следует истолочь в порошок, ссыпать в маленький мешочек и положить ему под подушку; даже и сказать не могу, что тогда будет — он сделается вроде как твоим песиком, а ты — его хозяйкой: станет вилять хвостом, когда ты этого захочешь; ты же понимаешь, что я имею в виду под «вилять хвостом», верно? Он превратится в настоящего сеньора-пса, а ты, если захочешь, сможешь его пинать ногами. Напиши на бумажке его имя, положи себе под подушку; потом возьми подушку и обними ее, как обняла бы его самого, повторяя его имя много-много раз, пока не заснешь, — он без вариантов станет твоим, причем не только во сне, но и в жизни. Можешь еще выйти босиком на берег реки в полночь; положи в воду на берегу доску, встань на нее и попрыгай со словами: «Трясу, трясу доску, доска трясет воду, вода трясет чертей, а черти трясут Роберто, чтобы пришел ко мне». Тогда он прибежит к тебе, где бы ни находилась; и ты увидишь, что он делает, и услышишь, что он думает, даже если он окажется от тебя за тысячи километров; будешь видеть его во сне, когда захочешь; только будь осторожной: его поклонение может тебе надоесть. При молодой луне выйди во двор дома голая и тихо скажи: «Луна, луна, ты слышишь все, выслушай и меня». И тогда луна выслушает все твои желания и исполнит их — и года не пройдет. А если ты думаешь, что Роберто тебя уже не любит, то тебе нужно взять немного воска от свечки из рук покойника и кусочек дерева от какого-нибудь креста; потом ты должна тайком пришить воск и кусочек дерева к рубашке Роберто, и его любовь возродится сторицей, он будет тобой околдован. А чтобы любовь его была живой, ты должна закопать в землю его ношеные трусы и посадить над ними бессмертник. Можешь также остричь когти своему коту и бросить их в кофе, который сваришь для него — он просто криком закричит, дождем на тебя прольется. Мозги сороки, высушенные и растертые в пыль, тоже весьма хороши как приворотное средство, если зелье подсыпать в суп.

— Правда? — вставила словечко Уриэла.

— Именно так они все в меня и влюбляются.

— А живот у них не болит, они не травятся?

— Если наступишь на хвост своему коту, никогда не выйдешь замуж, а кот никогда больше не будет ловить мышей.

— Спасибо за предупреждение: не хочу лишать своих котов счастья лакомиться мышами.

— Уриэла, — сказала тогда Марианита, — тебе не скучно на этих похоронах? Пойдем лучше в сад потанцуем. Давай удерем. Вместе у нас получится выйти из столовой так, чтобы папа меня не остановил.

И вот Марианита уже встает, а ее длинные черные волосы волнами вздымаются вокруг. Уриэла поглядела на нее с удивлением:

— Прямо сейчас я не смогу составить тебе компанию. Хочу послушать своего папу.

— Так этот сеньор — твой папа? Тот, что с водой и кока-колой? Какой мужчина. Кажется, он пьян.

— Он никогда не бывает пьяным, — возразила Уриэла. — Сейчас он беседует со своими гостями, а позже станет делать пророчества, и я хочу его послушать.

— Так что говорят про предсказания — это правда? Полагаю, что ведьма скорее я, чем он. Пойду лучше скажу папе, что нам пора уходить. Не выношу скуки. Прощай, Уриэла. Приятно было с тобой познакомиться.

И Марианита Веласко поднялась; она не пошла искать

своего отца, как сказала, а просто пересела — и выбрала место не где-нибудь, а рядом с опасным Рикардо Кастаньедой.

Уриэла вздохнула.

4

Пребывая в вековечном ожидании, фокусник Конрадо Оларте и его рыцари-чемпионы — университетский преподаватель Зулу и велогонщик Райо — молились о том, чтобы Перла Тобон совершила второе пришествие в сад, чтобы она возникла в ночи огоньком пламени, с очищенной кровью, возрожденная, готовая броситься каждому из них на шею, щипать их, околдовывать, танцевать с каждым и возобновить с ними игры — те самые рискованные игры. Трое мужчин пили неподалеку от двери, откуда ожидалось пришествие. Бросали они и многострадальные взгляды на задний фасад дома, на втором этаже которого, думали они, спит без задних ног первая красавица этого дня, даже не подозревая, что первая красавица дня спит без задних ног за пределами дома, в надувном бассейне под балконом, похрапывая на луну.

Ожидая ее появления, фокусник и чемпионы развлекались воспоминаниями о фатальной любви и эпических размеров драмах, в которых каждый из них выходил торжествующим героем, никем не побежденным борцом. О, эти восточные ночи в публичных домах Боготы, говорили они, эти красавицы, словно выточенные из черного дерева, истинные самки, а эти желтокожие туземки, как будто они только-только из Токио: помню одну такую — запела во весь голос в тот момент, когда я ей вставил; а мне одна сказала: ты меня, дескать, на две половинки расщепил, ну да, поболтать они любят, и им, давалкам ненасытным, есть о чем порассказать; а вот у меня в Манисалесе был случай: одна из седла бросает на меня взгляд, я — за ней, и вот мы оба в конюшне, три траха на куче навоза; а я вот помню другую: прикидывалась спящей, а когда пришел ее час, так завопила не хуже пожарной сирены; а я помню одну такую беляночку, а внизу у нее — ни дать ни взять черная борода Санта-Клауса, а мне моя тетя показывала свою преисподнюю, когда застилала постель, такое страдание каждое утро; а мне, мальчишке, досталась монашка-миссионерка; занялись мы с ней, значит, этим делом, и тут мне кажется, что я влез в какую-то бездонную пропасть и езжу там то туда, то сюда, не чувствуя стен, и тогда у меня ни единой тени сомнения не возникло, что смогу проскользнуть ей в нутро целиком, вместе с ботинками.

Ждать им наскучило, так что они завалились в столовую, где раньше или позже, но все же должна была появиться Перла Тобон. В столовой было тепло, зато отсутствовал свежий воздух и наличествовал сигарный дым, а также запахи — еды, сгрудившихся тел, потных подмышек и сведенных судорогой шей, а еще вздохи и откашливания. Некоторые уже начинали корчиться, вдрызг пьяные. Увидев в столовой подмостки и множество голов, щекой к щеке, которые следили за происходящим, сидя за чудовищных размеров столом, фокусник и чемпионы уверились в том, что вступили в амфитеатр, где состоится бой гладиаторов, бой не на жизнь, а на смерть. Все трое, довольные и обнадеженные, принялись искать себе место.

Вскоре в столовой появилась Франция в длинном, в пол, красном платье, которое с нее будто бы никто и не снимал, и почти бегом направилась к Армении, беседовавшей с учительницей начальной школы Фернандой Фернандес. Из дальнего угла на Францию был направлен взыскующий взгляд матери, который она тут же ощутила кожей и выдержала со столь категорически невинным видом, что никаких дополнительных объяснений от нее не потребовалось.

А вот Армения Кайседо, несомненно, скучала. Приход сестры ее встряхнул, и она сию же секунду без всяких колебаний повернулась спиной к учительнице, а лицом к сестре, присевшей на соседний стул, и взяла ее за руки.

— Поспала? — спросила она. — Как же я тебе завидую. Мне тоже спать хочется. Если папа сейчас же не начнет свои предсказания, я уйду. Кстати, ты знаешь новости? Пальмира ушла к себе, не прощаясь, Лиссабона здесь вообще не появлялась, а Италия сбежала из дома.

Учительница Фернандес ушла поискать себе место рядом с учителями Роке Сан Луисом и Родриго Мойей, обиженная до глубины души пренебрежением к себе со стороны Армении, которая вот так, запросто, взяла и от нее отвернулась, даже без обычного «прошу прощения», подобающего воспитанному человеку. Нет, ни единого намека, никаких объяснений — ею просто пренебрегли.

Рикардо Кастаньеду появление Франции не заинтересовало; он не озаботился узнать о судьбе брата; рассудок его помутился под чарами подсевшей к нему экстраординарной девочки, называющей себя Женщиной, Умеющей Молиться, или Марианиты Веласко, — этакого пропитанного ядом куска сахара.

— Не могу сказать, что спала я в прямом смысле этого слова, — шепотом призналась Франция сестре.

Армения окинула ее взглядом с ног до головы.

— И с кем? — спросила она.

— С Ике.

— С ума сошла?