Дом ярости

Росеро Эвелио

Поскольку уже никто не выказывал интереса к тому, что он скажет, черная туча разочарования опустилась на его мощный лоб, омрачила его глаза и искривила его рот — широкий, от уха до уха. Его позабыли. За считаные минуты он вновь сделался парией. Ничтожеством. Однако ему просто необходимо наверстать упущенное, выделиться, завладеть миром раньше, чем пропоет петух.

Он страдал.

9

— Адельфа, — спросил дядюшка Хесус, — а где твои девочки, мои племяшки, почему я их не вижу? Ике и Рикардо я видел здесь утром: мальчики были весьма шаловливы и жестоки, я понес от них ущерб. Но где девочки? С ними что-то случилось? Только не говори, что сейчас они отплясывают в саду.

— Они в «Доме духовных отдохновений», — ответила припертая к стенке Адельфа. —

И будут там все выходные, привезти их сюда я не смогла.

— Как это — не смогла? — удивилась Альма. — Их там что, на цепях держат?

Сеньора Альма еще утром заметила отсутствие племянниц. То, что все три девочки пребывают в этих «Духовных отдохновениях», явно ее встревожило, хотя ей было невдомек, чем это вызвано. И новость эта ее, казалось, добила: появились позывы к рвоте — горькие и резкие, как будто ей скрутило не только живот, но и душу, — но вот почему? Такого с ней давно уже не случалось: по-видимому, дурнота вызвана отсутствием мужа, но в еще большей степени гневом по поводу побега беременной Италии.

— Девочки в очень хороших руках, — вступил в разговор монсеньор. — В руках самого Бога. Мне хорошо знаком этот дом. Я собственными руками его построил.

Телохранители обменялись насмешливыми взглядами, натужно вызывая в воображении изящные ручки монсеньора, кладущие один кирпич на другой.

Эти слова, «они в очень хороших руках», ранили Альму Сантакрус в самое сердце. Внезапно, сама того не желая и даже сожалея об этом, она вспомнила истинную сущность монсеньора и потеряла способность держать себя в рамках. Однако предпочла излить свою ярость на Адельфу, собственную сестру.

— Дочки у тебя далеко еще не в том возрасте, чтобы оставлять их одних. В каком бы то ни было доме, — подчеркнула Альма. После этого она сделала попытку прикусить язык, но не смогла: — Хотя бы и в доме Бога. — И, сама себе удивляясь, продолжила: — Какой такой дом? Какого такого Бога?

— Что вы такое говорите, сеньора? — прозвучал дрожащий голос падре Перико Торо. Ему бы следовало держать рот на замке, но он продолжил: — «Дом отдохновений» — это прибежище, где обитает слово Божие. Приют мира. Идеальное место для юношества. Только там…

— Да вы-то что понимаете, мелкий ублюдок? — вскричала Альма Сантакрус, и смешная и страшная одновременно. — Умишка-ко у вас с гулькин нос. — И тут ее закрутил, вобрал в себя и бесповоротно уволок смерч ярости. — Какого черта, с чего вы вздумали здесь проповедовать? Вы — дьяволы. Как же мне теперь горько, как я раскаиваюсь в том, что и мои дочки тоже оставались когда-то наедине с этими мошенниками в сутанах. Молю Господа только о том, чтобы ничего порочного с ними из-за этого не случилось. Молю Его о том, чтобы Он тысячу и один раз уберег их от демонов. — Голос ее захлебнулся, дыхания не хватило.

— Мама! — воскликнула Франция со своего места.

— Мама! — эхом отозвалась Армения.

Лица обеих сестер побледнели; поведение матери их поразило: она что, пьяна? Это на нее не похоже. Дамы, столпившиеся вокруг монсеньора, хранили молчание, весьма неловкое молчание. И только дядюшка Хесус сиял так, будто услышал великолепную новость. И во все глаза глядел на свою сестру, Альму, глубоко удовлетворенный, гордый за нее. Именно этого Альма и устыдилась. Ее ужаснул сам факт, что она дала Хесусу повод собой гордиться. Потому что именно присутствие здесь этого жуткого братца и явилось причиной ее дурного настроения, источником воплей, раздирающих ее изнутри. С появлением Хесуса она так и не смирилась. Ах, господи, как же ей теперь было стыдно от своих же слов, как же раскаивалась она в том, что угождала Хесусу, обнимала его. «Это ж такая бестия, тыщу раз бестия, — стенала она про себя, — ну зачем я его обняла? А теперь он, сущий демон, смеется надо мной, потешается: сестричка-то села в лужу».

И тут ни с того ни с сего ей вдруг вспомнилось, как однажды Хесус попал в очередную аварию, одну из тех, что бесконечно его преследовали; в тот раз его сбил мотоцикл, и он оказался на больничной койке. И ей пришлось пойти в доходный дом в ужасно бедном квартале, где он жил, и познакомиться с его зловонной комнатой — предстояло разыскать его удостоверение личности,

которое Хесус никогда не носил с собой из опасения его потерять. Именно тогда она увидела и ветхую кровать, хуже нар арестанта, и просящие каши сапоги возле нее, и грязные носки, и раскиданные замызганные майки и трусы, и колченогую растрескавшуюся тумбочку возле кровати, а на ней разлохмаченную Библию с затертой обложкой, в которой, по словам Хесуса, он и хранил свое удостоверение. Альма открыла Библию и растрогалась: а ведь когда-то в юности Хесус хотел стать священником, к тому же поэтом. Обнаружив документ, она уже хотела покинуть комнату, но вдруг ей вздумалось заглянуть под кровать — и зачем только ей пришла в голову эта мысль? И там она увидела нечто внушившее ей гадливое отвращение и ужас: в дальнем углу под кроватью стояла картонная коробка, а в ней лежало женское белье. Зачем он хранил эти вещи? Белье было ношеное, заметила Альма, и самых разных размеров — и девчоночье, и женское. «Обязательно спрошу об этом у самого Хесуса», — подумала она тогда, но немедленно позабыла о своем открытии, как поступала каждый раз, когда некая находка ее уязвляла. Тогда ее посетила даже мысль, не предложить ли Хесусу жить у нее, но потом она сама на себя разозлилась: к чему это? Ведь она же рано или поздно и пострадает от его дурной благодарности. Помогать ему она не стала, хотя время от времени у нее все же появлялось желание позаботиться о белой вороне семейства. И ту же слабость она проявила, увидев, как Хесус сидит за ее столом и ест руками. «Точно такая же бестия, как и эти длиннополые, — думала она теперь, — которые вообще само воплощение Люцифера. А нам с мужем лучше было поехать в Кочинчину или весь день не вылезать из постели: куда лучше спать, чем мучиться на этом празднике шиворот-навыворот».

Несмотря на душившую ее ярость, уже пожалевшая о своих словах сеньора Альма избегала взгляда монсеньора. Однако монсеньор Идальго смотрел уже не на нее; теперь он глядел на часы: пора было уходить, бежать из этого дома во что бы то ни стало.

В нем, и вовсе не безосновательно, родилось подозрение, что магистрат поделился его секретом с Альмой Сантакрус, этой женщиной со змеиным языком, тиранического склада матроной, кощунственной и деспотичной особой. «Какая чудовищная ошибка! — с содроганием подумал он. — Ведь эта немилосердная сеньора проявляет еще большую жестокость потому, что знает о моем грехе. Какой позор! Мне сейчас была явлена моя крестная мука до гробовой доски. Помоги же мне, Господи, помоги мне вынести отсутствие прощения».

И, почти бессознательно, чуть не плача, он осушил бокал с вином, который протянул ему секретарь, дабы помочь успокоиться.

Все молча подняли свои бокалы и выпили вместе с ним.

«Но уйти прямо сейчас, — подумал монсеньор, хотя мозги шевелились с большим трудом, — сбежать с этого бесовского бала означает подтвердить каждое из этих богохульств, извергнутых зверем. Нет. Нужно дождаться магистрата и с глазу на глаз спросить с него объяснений или хотя бы потребовать, чтобы он заставил замолчать эту Медузу, которую называет женой, заставил ее замолчать или же удавил», — зло подумал священник, к собственному неудовольствию. Так что монсеньор Идальго с секретарем не откланялись, а объявили, что выйдут в сад прогуляться и там подождут магистрата.

Дядюшка Хесус в душе хохотал: прогуляться по саду? Да с такой музыкой у них ноги сами в пляс пойдут.

Опечаленная, исполненная раскаяния Сеньора Альма, понурив голову, молчала и без единого слова позволила священникам удалиться.

Ни одна из присутствовавших дам не решилась выйти вслед за монсеньором.

Альма Сантакрус по-прежнему оставалась здесь самой могущественной особой.

10

Это ж не только чистое наслаждение, криком кричала возмущенная душа монсеньора Идальго, это боль. Совершив грех, он ночи напролет этой болью терзался. Все эти мальчики, представлявшиеся ему одним-единственным, влекли его к себе снова и снова, закабаляя. После дней покаяния, в полной безопасности в убежище Бога, он вновь бросался в греховную пропасть, еще более алчущий, обновленный своей болью. Прожорливость его не знала ни границ, ни пределов.