Дом ярости

Росеро Эвелио

Ропот изумления всколыхнул всех. Он сменился ропотом осуждения, но с зачатками будущего хохота. Предсказать дальнейших слов Хесуса никто бы не сумел: воспоследовать могло все что угодно. Более того, к вящему изумлению присутствующих, дядюшка Хесус застыл в соответствующей позе, будто перед невидимым палачом: согнувшись и вытянув шею, он молча чего-то ждал.

Сеньора Альма опустилась на стул возле него и заключила брата в объятия.

Вновь всколыхнулось море аплодисментов.

— Притча о блудном сыне, — изрек монсеньор, и толпа единодушно взревела. Хесус позволил себе поправить монсеньора:

— Не о сыне. О брате.

Еще один взрыв хохота.

Альма Сантакрус велела принести тарелку с рыбой, еще одну с телятиной в винном соусе,

а также с тушеной козлятиной и жаренным на гриле ягненком, чтобы блудный брат вкусил всего, не упустив из меню ни единого блюда.

— Ну, если ты так настаиваешь, Альма… — сказал несгибаемый Хесус и покачал головой: — Тушеная козлятина? Однако я уверен, что в кухне у тебя не найдется моего самого любимого блюда — куриных сердечек. Но в мире столько голодных… что даже как-то совестно есть. Я… говорят… мы не должны отвергать то, что нам предложено…

В этот миг на стол перед ним ставили первое блюдо, и поднимавшийся над ним парок защекотал ему ноздри. Дядюшка Хесус чихнул.

— И чашку агуапанелы. Я простыл. Есть у меня знакомый, так он недавно умер от простуды, подхваченной на шоссе… так же, как, возможно, умру и я.

8

Намек на летальный исход от простуды послужил поводом для развернувшейся дискуссии. Что лучше: умереть от того, что тебя просквозило, или от молнии в грозу? Смерти бывают разные, в том числе и самые что ни на есть странные: слыхал я об одном путешественнике, безжизненное тело которого нашли в сельве департамента Путумайо, в местечке, известном как Конец Мира; самоубийство исключено, причиной смерти вполне могла послужить простуда. Это все ерунда, прорвался чей-то голос среди других голосов, не знаю, помните ли вы Пипу Уртадильо, только не Пипу толстого, а Пипу тощего, которого еще дразнили Парень без Невесты, так вот, однажды темной ночью на темной улице он упал в канаву да там и остался. Ночью на улице? Так это еще что, а вот, например, дети Йины Многоножки играли, кидаясь бобами, и один из них помер, бобом подавившись. А у молодого Самуэля, сына старика Самуэля, шарф зацепился за зеркальце проезжавшего мимо грузовика, и так он на этой удавке и остался, жесткий, как цыпленок. Вдовица Фабрисия, что вот тут на углу жила, пришла домой и, страдая от жажды, откупорила бутылку с предполагаемым солодом, после чего влила себе в глотку ее содержимое, а это оказался инсектицид, яд для насекомых, представляете? Вот, значит, как она освежилась. Это еще что, а вот Марии Лафуэнте, которая прогуливалась по пляжу под пальмами, упал на голову кокос — теперь она пьет кокосовое молоко в райских кущах. А вот Пабло Саля, пока он писал в лесу, насмерть поразила молния, а Макса Комбикорма в воскресный день загрыз его же собственный пес, и, помнится мне, был еще случай с братьями Пинтас, близнецами, которые однажды играли в футбол на крыше школы и свалились с нее, так что сейчас эта парочка вопит «гол!» на кладбище, каждую полночь их слышно. А папаша сестер Лусеро, кто его знает почему, засунул раз голову в маленькое окошечко в туалете да там и задохнулся; таракана ли он ловил, за какой-нибудь служанкой подсматривал — этого так никто и не узнал. А на Фито Альвареса свалилась каменная ограда, когда он ждал автобуса. А дядя Нены Бланкуры, обнявши супругу, бросился в бассейн да там и остался, вот и будет теперь плавать до скончания века. А супруги Кандонга — помните таких? — так вот, теперь-то стало известно, что они занимались любовью, и ей вздумалось встать на голову, и…

— Прошу вас, — прервал эту болтовню монсеньор, — умоляю вас, бога ради: так сообщения о смерти не формулируют, о мертвых так не говорят. Смерть требует к себе уважения, сосредоточенности. Для нас, верующих, смерть есть не что иное, как отворение дверей, ведущих к Богу. Для неверующих, впрочем, тоже. Все люди открывают для себя эти двери, хотим мы того или нет. Смерти случайные, скоропостижные, непредвиденные, смерти мирные, явившиеся следствием болезни, смерти от старости — все они заслуживают нашего уважения. Нельзя

упоминать о них более одного раза, не следует над ними потешаться. Потому что то, как мы умрем, — вот вопрос, вот о чем идет речь, об этом печалится человек с самого своего рождения, об этом думают все, от мала до велика, прося Господа сжалиться, помочь нам пройти этот переход, чтобы Бог послал в нашу последнюю минуту того, кто будет рядом, кто протянет нам свою руку. Но даже если в эту минуту мы одни, если мы в полном одиночестве, да не впадем мы в отчаяние: нас ожидает Господь!

В этот момент глухой шум, возникший внезапно как будто в тайных недрах земли, некий точечный удар, какое-то потрясение, без малейшего эха, парализовал на несколько секунд всех присутствующих. Мгновенное колебание внушило ужас, это была короткая встряска, воплотившаяся в позвякивание бокалов и стаканов и в пляску графина с томатным соком — тот, покачавшись, упал-таки на пол и залил его красным, огромной как бы кровавой лужей. Мощное колебание, пришедшее из земных глубин, будто послужило иллюстрацией увещеваний монсеньора, будто Бог и дьявол совместно освятили каждое его слово.

— Да это трубы, — сказал Хесус. — Послать бы кого-нибудь их проверить, Альма, а то как бы какая не лопнула.

Еще один взрыв хохота.

— Чистая правда, — продолжил Хесус. — Водопроводная система Боготы не только проржавела, но и отравлена. Со дня на день взорвется. Об этом все знают.

Ни один человек из услышавших эти слова не решился хоть что-то ему возразить.

Ни разу в жизни монсеньор Хавьер Идальго не чувствовал себя так неловко. Он заерзал на стуле, не в силах скрыть неудовольствие. После чего обернулся к сеньоре Альме и обратил на нее горестный взгляд:

— Мы с секретарем уходим, любезнейшая Альма. Этого достаточно: мы были с вами в день вашей годовщины и продолжим возносить за вас наши молитвы. Передавайте от нас приветы своему супругу, когда он вернется. Отныне станем мы просить за эту чудесную семью, станем молиться за то, чтобы все для вас оборачивалось гирляндой успехов. Я ухожу. Но тень Господа нашего останется в этом доме.

После чего он встал и медленно, в полной тишине совершил благословение.

Падре Перико Торо не решался подняться на ноги.

Монсеньор взглянул на него с упреком.

— О, нет, не покидайте нас, монсеньор, — в унисон прозвучала просьба Адельфы и Эмператрис.

Сестренки Барни также обратились туда, где в непосредственной близости от самого почетного места за столом, зияющего отсутствием магистрата, председательствовал монсеньор. Туда же мелкими шажками, с подскоками направились дамы, протягивая к монсеньору руки; за ними увязались три национальные судьи — за все время торжества эти дамы не произнесли ни словечка, однако же пили и ели подобно слонихам, — а за ними потянулись из своих углов Лус, Сельмира, Леди Мар и Пепа Соль.

Все они не только окружили монсеньора, но и стремились отвоевать себе возле него местечко.

— Напротив, монсеньор, — вещала Эмператрис, — мы жаждем слушать ваши речи, внимать им.

— Для этого мы здесь и собрались, — вторила ей Адельфа. — Ночь еще юна, монсеньор.

Монсеньор опустился на свой стул.

— Пойдемте в сад, там танцы, — предложил дядюшка Хесус со своего места.

Однако на него уже никто не обращал ни малейшего внимания.

Никто, за исключением Огнива и Тыквы, а также телохранителей Лисерио Кахи и Батато Армадо, которые вовсю наслаждались появлением Хесуса, как обрадовались бы еще одному блюду.

Дядюшка Хесус говорил с максимально возможной для него горячностью. Его предложение пойти танцевать было выше всяких похвал. Он, конечно, шутил и сам это осознавал, однако шутил самым невинным образом, — кому же не нравится танцевать на празднике? Согрешил ли он, пригласив на танцы монсеньора? Он что, сел в лужу? Хесус чувствовал на себе взгляды своих сестер, строжайших прокуроров. «У Альмы были все основания не приглашать меня на свой юбилей, какой прокол. И для чего я только на свет появился?»