Дом ярости
Шрифт:
— Сошла.
— А лягушонок, он-то что?
— Если ты о Родольфо Кортесе, то он уже ушел, сто лет назад.
— Как ушел?
— Ике ему велел.
— Вот так просто взял и велел?
— Ну да.
— Полагаю, что лягушонок, пристыженный, ускакал. Как же это хорошо, но в то же время как же это плохо, Франция: этот Ике — просто сумасшедший, как ты можешь с ним связываться?
Франция ее не слушала. Она уже умоляла подвернувшегося официанта принести ей сока пассифлоры и тарелку бараньей ветчины с картофелем фри. Выглядела она изголодавшейся — или разбитой? — и терла ладонью лицо, как будто просыпаясь. Армения смотрела на нее с нескрываемым удивлением.
— Франция, — зашептала она лихорадочным шепотом, — у тебя на руке кровь.
Она не отрывала глаз от руки Франции, лежавшей на столе. Франция резко убрала руку и, спрятав под стол, тоже принялась ее разглядывать.
— И правда, — изумилась она.
Она быстро опустила пальцы в стакан с водой и принялась смывать с руки пятна крови, потом нашла салфетку и как следует протерла ею руку. Кровь исчезла.
— Готово, — сказала она.
— Готово? — возмутилась Армения. — Но чья это кровь?
— Ике, — ответила Франция. — Не волнуйся. Я просто ударила его в шею авторучкой… всего лишь небольшой укольчик, кажется, он даже и не заметил.
— Ага, прям как в присказке: укол-укол, посади на кол…
— Не придуривайся.
— А он? Где он сейчас?
— Храпит, Армения, у меня в комнате. Мы… сделали это… шесть раз, понимаешь? Выходя, я закрыла дверь на ключ, чтобы никто его не нашел. Потом пойдешь со мной, ладно? Мы с тобой его разбудим, ведь не может же он остаться у меня в комнате на всю ночь. Мама меня тогда голыми руками убьет, прямо как есть: тепленькую и живую.
— Конечно, не убивать же ей тебя мертвую, — рассердилась Армения. Ике ей никогда не нравился. Она жалела лягушонка. Еще неизвестно, что хуже, подумалось девушке, обманщик-лягушонок или сумасшедший родственник. И тут она заметила другие пятна крови на красном платье Франции, а еще на голых плечах — пятна, похожие на укусы. Но об этом она сестре не сказала. Ее затошнило. Армения почувствовала, что от сестры пахнет сексом, Ике, разгоряченным телом и, что самое главное, кровью. Какая гадость, подумала она, Франции следовало бы принять душ.
В столовой появились Цезарь Сантакрус и Тина Тобон. На них никто не обратил внимания, кроме сеньоры Альмы, потому что это было ее единственное развлечение: следить за тем, кто входит и кто выходит. Ничего странного в выражении лица любимого племянника она не отметила и вознесла хвалу Господу за то, что тот еще не пьян в стельку, как обычно. Заметила, что он, словно младенца, прижимает к груди огромное блюдо с останками последнего молочного поросенка. Ест без перерыва, сказала она самой себе, хорошая жизнь его прикончит. Заметила и то, что у Тины в руке бутылка рома. Глаза Тины бегали по всей столовой, нервно так, ни на ком не останавливаясь. Тина эта и в самом деле выглядит так, как будто рыльце у нее в пушку, подумала сеньора Альма, — проницательность ее не дремала: девка до сих пор влюблена в толстяка, это точно, сохнет по зятю; вот они, современные девушки: муж сестры для них — самый лакомый кусок, что уж тут говорить об этом толстяке, у которого денег не меньше, чем у президента, какая уж тут сестра устоит? И толстяк ей, несомненно, подыгрывает: рожи у обоих такие, как будто им есть что скрывать, наверняка закрывались где-нибудь в ванной звезды считать; в общем, головная боль с этим Цезарем обеспечена.
Цезарь и Тина проявили почтительность, заняв места рядом с ней, и Альма Сантакрус засияла от гордости: племянник — единственный, кто о ней вспомнил.
— Тетушка, — обратился он к ней, — что ты делаешь здесь одна в свой юбилей?
Однако появление в столовой Перлы Тобон одним махом покончило со словоохотливостью Цезаря, ввело его в паралич до конца жизни — который ничем не отличался от конца этого вечера. Сперва его душили ужас и оцепенение, а потом — ненависть и мука; он ушел в самого себя, чтобы не сорваться с места и не броситься убивать жену во второй раз.
Тина при виде Перлы едва не лишилась чувств.
Оба сообщника, у которых душа ушла в пятки, смотрели на нее — сонную, покачивающуюся, но живехонькую. Она оперлась рукой о дверной косяк, лоб ее поблескивал, и до их ушей донеслось, как она спрашивает:
— Есть здесь хоть одна живая душа, способная одарить меня пивом?
Перла улыбалась. Цезарь и Тина следили, как она подсаживается к Далило Альфаро и Марилу, владельцам школы «Магдалина». Опустившись на стул, Перла положила ногу на ногу, скрестив длиннющие ноги, словно грозная королева. К ней не замедлили присоединиться чемпионы с затуманенным к этому моменту рассудком.
Перла Тобон проснулась от холода. Она так и не узнала, как оказалась за стенами дома, в палисаднике, почему спала в надувном бассейне, — ничего странного для нее, когда выпьет. Ей никогда бы и в голову не пришло, что она стоя уснула на балконе, а муж сбросил ее головой вниз в пропасть. Плохо владея своим телом, спотыкаясь, пошла она к входной двери дома, и та оказалась открытой; не заметила она и Ирис с Марино, слившихся в жарких объятиях под кустом. Она просто вошла и закрыла за собой дверь. Ее так мучила жажда, что она обеими руками вцепилась в банку холодного пива и вскоре ожила. «Все еще только начинается, — закричала она, — все просто супер!» Натиск чемпионов ей польстил, но танцевать не хотелось: «Сейчас я, пожалуй, предпочту теплую столовую, а потом посмотрим», — заявила она, круша все их надежды и желания. Спросила рюмку бренди и выпила. Алкоголь огнем обжег горло. И ее желудок, и ее дух восприняли напиток как слово дьявола — лучше не бывает; отличное предзнаменование, подумалось ей, ясное, острое, что твой алмаз.
Вслед за Перлой в столовую гурьбой повалили другие семейства, которым наскучило плясать и захотелось развлечься в тени магистрата, что отвлекло на себя внимание сеньоры Альмы: она не заметила уже ни внезапной бледности Цезаря, ни того, как он кусает себе губы, не заметила и скоротечного обморока этой безжизненной куклы Тины. Возвращались суматоха и шум: входили Черепа, Боровики, Неумехи, Овечки из Речки.
— Растет публика, растет и прибывает, — приветствовал их магистрат, широко разводя руками.
Что-то влетело в дверь столовой — тяжелое и в то же время очень проворное пятно в сизом табачном дыму взмыло вверх. Женщины, сидевшие возле входа, завизжали. Другие, из дальних рядов, поддержали их. То ли птица, то ли насекомое с шумом рассекало пространство. Из-за плотного, висевшего занавесом дыма было решительно невозможно понять, что это такое. Женщины продолжали сходить с ума — скорее наигранно, чем всерьез. Птицу, или насекомое, было отлично слышно, пятно спорадически мелькало, носилось по углам, билось не только в потолок, но и об пол, возобновляло с нижней точки свой слепой полет и снова исчезало; женщины знали: в любой момент это нечто могло залететь под юбки, под одежду — такое уже случалось.