Дом ярости

Росеро Эвелио

— Она не хочет ребенка, — повторил магистрат.

Уриэла напрягла свою память.

— Да вроде как хотела.

— А здесь она пишет обратное, — объяснил магистрат и потянулся рукой к карману, но все же не стал вынимать конверт, к немалому разочарованию Уриэлы, запойной читательницы: кто скажет, что письмо беременной сестры хуже «Ста лет одиночества»?

— Ребенка она не хочет, — снова повторил магистрат, решительно соединяя ладони и переплетая пальцы. В первый раз он с изумлением осознал, что Италия не хочет рожать. «Никогда, даже в самом кошмарном сне», если цитировать ее слова, выведенные старательным почерком первоклашки. К тому же она умоляла его помочь ей избавиться от ребенка: «Я не смогла сказать тебе это лицом к лицу, но бумага

все стерпит: я готова на что угодно, папа, только увези меня из этого куриного дома сегодня же, к тому же ты сможешь преподать им урок. Спаси меня, или я умру».

Неожиданно открывшаяся ему истина потрясла магистрата до глубины души, не столько от чего-то освобождая, сколько встав комом в горле. Разве не самой Италии следует это решать? Этот вопрос, пришедший ему в голову первым, сильно его расстроил: какое право имеет он, или семья жениха, или сам этот пентюх-жених, все эти торговцы цыплятами, принимать решение за Италию?

А церковь? Он слишком хорошо знал, что скажет на эту тему его друг монсеньор — да он поднимет крик до небес и примется рвать на себе одежды.

Магистрат был погружен в молчание, взгляд его смотрел в никуда, а столовая между тем заполнялась все возрастающим валом анекдотов и взрывов хохота; голоса раздавались из каждого угла, рассказывали пикантнейшие истории, перекрикивали друг друга. Не отставали и нареченные невесты, Эстер, Ана и Брунета, они тоже включились в общее соревнование, сыпали шутками, черными и желтыми, а нареченные женихи непристойно подбадривали своих невест.

Магистрат хмурил лоб. Его как будто раздирало внутреннее противоречие: что главенствует — моральный долг и право нерожденного ребенка на жизнь или свободное индивидуальное решение каждого человека относительно того, что касается только его. Но действительно ли дело касается только Италии? Свидетелем того, как он очевидным образом идет ко дну в этом бурном море, была только его младшая дочь. А Уриэла, оракул всех своих сестер, не знала, как протянуть руку помощи своему отцу, непогрешимому до тех пор Начо Кайседо. Внезапно она услышала, как он, будто не в себе, что-то бормочет, скосив взгляд на свой карман:

— Oprime ais. — А потом: — Delectabilissima sunt quae dicis [19] .

Его переход на латинский в данный момент показался Уриэле потешной игрой, не соответствующей моменту. Сама она начала изучать латынь еще в детстве по двуязычному изданию басен Федра. Несколькими годами позже она совершенствовала свои познания при помощи томика трудов Николая Кузанского. Отец же изучал язык древних римлян в школе — поскольку в его время он еще входил в программу — и оттачивал в университете. Ему безумно нравилось, что одна из его дочерей выучила этот язык сама, воспользовавшись книгами из домашней библиотеки. Страшно гордый, он пользовался услугами дочки в качестве переводчика, когда, говоря на публике, ему случалось обронить парочку любимых латинских выражений. Это было семейной забавой, поэтому сейчас Уриэла удивилась, но тут же вспомнила, что отец имеет обыкновение наедине с собой думать на латыни — в минуты радости или всепоглощающей грусти либо когда решает какую-нибудь проблему — и что это для него вовсе не игра, а особый способ вникать в суть жизни. И тогда она прониклась к нему сочувствием, решив, что он сразу постарел, прочтя письмо Италии.

19

Отлично сказано. То, что вы говорите, чрезвычайно интересно (лат.).

— Satis de hoc, — вновь услышала она папин голос, на этот раз резкий и решительный. И чуть погодя: — Mirabiliter et planissime [20] .

Прозвучало это так,

как будто магистрат нашел наконец какой-то выход. Глаза его засверкали решимостью:

— Non те puto feliciorem diem hactenus hac ista vixisse. Nescio quid eveniet [21] .

Теперь глаза его наполнились слезами радости, но он уже взял себя в руки и, устыдившись, провел рукой по векам.

20

Хватит об этом. Поразительно и прекрасно (лат.).

21

Думаю, в моей жизни не было дня счастливее этого. Что произойдет, я не ведаю (лат.).

— Non te turbet istud [22] , — сказал он то ли Уриэле, то ли Италии в ответ на сказанное в ее письме. Уриэла так никогда и не узнала, кому именно.

Произнеся эти слова, магистрат встал на ноги.

Альма Сантакрус стояла подле него. Лишь она одна из всех собравшихся здесь сотрапезников смогла понять: с ее мужем что-то случилось. Тем не менее оба супруга глядели друг на друга так, словно никогда не были знакомы.

— Поеду за Италией, привезу ее домой, — заявил магистрат.

22

Не беспокойся об этом (лат.).

— А я думала, что ты решил не ехать.

— Оставайся здесь. И во все глаза следи за гостями. В особенности за твоими родственничками, чтобы больше никому не пришло в голову вынимать из кобуры револьвер в этом доме. Вели официантам подать этим свиньям еще одну свинью. Распорядись, чтобы вместо алкогольных напитков разносили мандариновый сок, в знак завершения праздника. А я поехал. Сейчас же. Я должен вернуть свою дочь.

— Нашу дочь, — смогла вставить робкое словечко сеньора Альма.

Эта женщина, вечная распорядительница и диктаторша в доме, та, кто неизменно организует и дезорганизует всю семейную жизнь, хорошо знала, когда командует не она. Такое случалось не более трех раз за всю историю их совместной жизни, но когда такой момент наступал, противодействовать ему было абсурдно.

— Позволь мне поехать с тобой, — сказала она.

— Ты у нас — вторая глава семьи, — заявил магистрат. — Здесь ты нужнее.

— Тогда возьми с собой Уриэлу.

— Я поеду один.

— Ты не знаешь, где живет этот Порто.

— В районе Эль-Чико, за мостом. Италия написала мне адрес. Она знает, что я приеду. Она меня ждет.

— В любом случае, это далеко, тем более уже стемнело.

— Женщина, я же не в Томбукту собрался.

— А как будто туда.

Магистрат испустил долгий и тяжкий вздох. Сеньора Альма направила выразительный взгляд на телохранителей, которые немедленно вскочили и спешно подошли, готовые к чему угодно.

— Вы тоже останетесь здесь, — распорядился магистрат. — Вы мне не нужны. Присмотрите лучше за этим, с револьвером. Я же сказал, что поеду один. — И он похлопал себя по карманам, где у него лежали ключи и от фургона, и от «мерседеса». — Поеду на фургоне. Кататься в такое время по Боготе на «мерседесе» — не самая хорошая идея. Вернусь скоро.

— Сейчас уже поздно, — стояла на своем сеньора Альма. — У Порто все уже наверняка спят. Ты всех там перебудишь.

— Италия меня ждет — я ей отец, если ты вдруг забыла.

Альма Сантакрус безнадежно махнула рукой, и магистрат вышел из столовой, провожаемый взглядами всех присутствующих. Он ни с кем не попрощался. Уриэла с матерью проводили его до гаража и открыли ворота.

Весть об отъезде магистрата распространилась мгновенно. Вместе с ним исчез и какой-никакой до той поры сохранявшийся порядок.